Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

— Это ещё посмотрим. Может и на должность, — многозначительно подмигнул Копытин и солдатским ботинком слегка придавил Дарьину ступню.

— Есть некоторые партейными вернулись, — проговорила деловито Дарья.

— У меня нос не дорос. В грамоте ни бе, ни ме, ни кукареку.

— Ну и будешь опять старшиной… над коровьим стадом. Порядись к нам в Преснецово.

— И на том спасибо…

Мирный разговор Николая Копытина с Дарьей привёл к тому, что, засидевшись до вечера, волей-неволей, а скорей так обоим было надо, — он остался у Дарьи на ночлег. И… гостил у неё целый месяц. Днями, когда Дарья уходила к Николе-Корню работать у Прянишникова, Копытин присматривал за непоседой пятилетним Микулой, а когда малый, утомившись, спал, он таскал из пустоши хворост, поправлял над поветью соломенную крышу и делал ещё кое-что по хозяйству, стараясь выслужиться перед Дарьей. А она приходила от Прянишникова поздно, усталая валилась спать и уходила рано, оставляя сынишку без привязи на попечение надёжного домоседа.

Кое-кто из Дарьиных соседей непрочь был посплетничать, посудачить. Но какое дело Дарье до пересудов, а Копытину — как с гуся вода. Старое у них знакомство и — оба свободны…

VI

Первое лето после освобождения Севера от интервентов пролетело быстро. В Попихе жизнь протекала скучно и незаметно, как и в других усть-кубинских деревнях, в Шилове и Бакрылове, в Телицыне и Беленицыне, в Баланьине, Преснецове, в Заднем селе и у Николы-Корня.

Работая батраком у Михайлы, Терентий чувствовал себя теперь самостоятельнее, чем прежде, а Михайла и Енька поглядывали на него с опаской, особенно после того, как узнали, что воскресные дни он проводит то в волостной библиотеке-читальне, то в партийной ячейке на собраниях. Каждый раз Терентий, возвращаясь из села, приносил пачки книжек и газет. И за чаем, и за обедом, и перед сном читал запоем. Даже в пустошах на покосе, чуть выберется свободное время, Терентий доставал из-за голенища газету, читал про себя, а потом вслух объяснял мужикам, где и что происходит, и какие есть новые декреты, и чем они полезны для народа.

Сыну Еньке Михайла говаривал:

— Не туда смотрят Терёшкины глаза, не туда. Зачитается, не быть ему ни, сапожником, ни крестьянином. Видно задумал всурьёз к большевикам переметнуться. Словом его уже теперь не пришибёшь, он и от чорта отговорится…

В погожее лето всё попихинское население отправилось на пожни Кубинского подозерья косить и метать в стога резун-осоку. Енькина жёнка, хромоногая Фрося, осталась по хозяйству домовничать. Михайла с Енькой взяли с собой на пожни Терентия и порядили в подёнщину Николая Копытина. Вчетвером в телеге с косами, граблями и носилками тронулись следом за соседями в путь. В задке телеги стоял короб с ржаным хлебом — запас на целую неделю. Приварка с собой не взяли. Небольшой бредничек и Енькино ружьё-дробовик обнадёживали скрягу Михайлу, что рыба и даже утки будут к обеду и ужину. Недаром побрякивал привязанный под телегой прокопчённый медный допотопный котёл.

За деревней Кокошенницей, где начинались болота и овраги, попихинские мужики догнали обоз косарей из Кокоурева, Полустрова, Беркаева и других соседних деревень. Обоз, гремя пожитками, тянулся на целую версту.

На неровной, взрытой буераками дороге Копытин и Терентий соскочили с телеги, пошли по сухому кочковатому пригорку напрямик пешком. Они прыгали с кочки на кочку, попутно хватали горстями и ели перезрелую морошку. Кочковатое болото краснело от обилия ягод. Особенно было много клюквы и брусники.

Обоз косарей выбрался через овраги на речку Меленку к Овечьему броду, здесь над пучкасами до болотной речки Каржицы по скотному выгону тянулась дорога. Лошади, подгоняемые мошкарой, бросились по ровной дороге вскачь. Михайла сидел на облучке, свесив босые ноги. Синие в полоску домотканные портки и ситцевая выцветшая рубаха, подпоясанная узким ремешком, пузырились на нём от быстрого бега лошади. Енька держался за привязанный к задку короб с хлебом, покрикивал:

— Наддай, отец! Чем наша хуже других?!

Михайла, согнув вожжи, стегнул лошадь, пустился в обгон без надобности, для форсу.

— Большевика, большевика обгони! — покрикивал Енька, глядя, как впереди них, стоя в двуколке, во всю прыть летел на сивой кобыле по берегу пучкаса Николай Фёдорович Серёгичев — коммунист из деревни Кокоурева. Но как ни шлёпали согнутые вожжи по спине рыжего мерина, Михайла объехал всех попихинских и беркаевских, а Серёгичева догнать не мог.

Без пояса, с круглой полуседой бородкой, с развевающимися чёрными с проседью волосами, Серёгичев крутил в воздухе ременницей, свистел и кричал понятливой Сивухе:

— Эй! Ты скачи, скачи, скачи! На нас смотрят богачи!..

У глубокого брода через речку Каржицу столпились кони и люди. Брод был с изгибом и, переезжать его следовало умеючи. Первым, не узнавши броду, сунулся в воду расхрабрившийся Серёгичев. На середине его Сивуха пошла вплавь, таща за собой всплывшую двуколку.

Стоя в повозке, Николай вымок до самого ворота распахнутой рубахи. Кое-как выбрался он на другой берег. Грабли и косу с его двуколки течением прибило в кусты на извороте реки. Корзина с хлебом подмокла.

— Так не годится…

— Брод надо изведать, — столпившись у отлогого берега, рассуждали мужики, и отрядили они безлошадную вдову Ларису Митину идти через Каржицу нащупывать русло помельче. Ростом Лариса не ниже любого мужика, да и плавать её не учить. Взяв в одну руку носилку, другой постепенно поднимая подол изношенного, заплата на заплате платья, погрузилась она в воду и, не взирая на шутки и прибаутки мужиков, побрела, делая заход вправо с изворотом и меряя носилкой глубину по сторонам.

— Молодец баба! — похвалил её Миша Петух, — золото баба. Такая и в воде не утонет и в огне не сгорит. Не чета моей, царство небесное, Агнише…

Выйдя на противоположный берег, Лариса расправила на себе платье и крикнула соседям:

— Держись правей!.. Правей держитесь!..

И тогда все подводы одна за другой двинулись вброд по незримому следу Ларисы. Терентий и Николай Копытин подошли к броду, когда половина обоза была за Каржицей по пути к Исадам и Печищам. Солнце грело, как ему положено греть, вода в реке была вполне тёплая, удобная для пешей и конной переправы. Через несколько минут, отстав от уехавшего хозяйчика Михайлы, Терентий и Копытин сидели нагишом на примятой осоке и выжимали промокшую одежонку. Перед ними расстилались пожни, поросшие густой и уже порыжелой осокой. Пожни, пересекаемые пучкасами — курьями и реками, тянулись по Кубинскому подозерью огромной полосой вёрст на полсотни в длину, а в ширину всего вёрст на пять. Посреди озера маячил на малом островке древний, оставшийся без монахов, Спасокаменный монастырь. Вдали на высоком противоположном