Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир: Чингис-хан. Личность и эпоха. - Евгений Иванович Кычанов

отнесся к Чжельме, который ходил в стан тайчиутов за кислым молоком, чтобы спасти раненого хана. Он ценил в людях способность говорить правду, простил Чжэбе. которыiй признался в том, что это он стрелял и ранил его.

Мстительность и жестокость были чертами характера, во многом определявшими натуру Чингис-хана. П. Рачневский пишет, что его мышление было «мышлением мстителя» [Рачневский, с. 137]. Он возвел месть в ранг государственной политики. «В то время, когда Чингиз-хан предпринял поход во владения Хитая и выступил на войну против Алтан-хана, он один, согласно своему обыкновению, поднялся на вершину холма, развязал пояс и набросил его на шею, развязал завязки кафтана, встал на колени и сказал: «О, господь извечный, ты знаешь и ведаешь, что ветром, раздувшим смуту, был Алтан-хан и начало распре положил он. Он безвинно умертвил Укин-Баркака и Хамбакай-каана… я же домогаюсь их крови, лишь мстя им. Если ты считаешь мое мнение справедливым, ниспошли мне свыше в помощь силу!» С полнейшим смирением он вознес это моление; затем сел на коня и выступил. Благодаря своей правоте и верному намерению он одержал победу над Алтан-ханом… и его владения и его дети очутились во власти Чингиз-хана» [Рашид-ад-дин, т. I, кн. 2, с. 263].

Считать это лишь рецидивом обязательности кровной мести, присущей первобытному мышлению, было бы, наверное, неверно. Давно уже правил не тот Алтан-хан, который убил его сородичей, более того, когда это было выгодно, Чингис-хан дружил с ним и не отказался принять из рук Алтан-хана чин. Да и не случайно, замечает П. Рачневский, что при неудачах Чингис часто ищет убежища поближе к границам Цзинь. На совести Чингис-хана убийства из мести родичей Сача-беки и Тайчу, Алтана и Хучара, которые возвели его на ханский престол; он убил побратима Чжамуху, возможно, своего сына Чжочи.

Говорят, что все это были политические убийства. Это верно, просто чувство мести было возведено до высот внутренней и внешней политики Чингис-хана. Л. Н. Гумилев пишет: «После стольких преступлений, совершенных именно чжурчжэнями, ожесточение монголов объяснимо как психологическая реакция… При такой ситуации, сложившейся исторически, личные качества Чингис-хана не имели значения. Он повел свой народ на исконных, безжалостных врагов потому, что этого хотел весь народ, дети убитых и братья проданных в рабство. Да если бы он этого не сделал, так не быть ему ханом!» [Гумилев, Поиски, с. 189]. Откуда это? Где сведения о том, что войны с Цзинь хотел весь народ? Почему Чингис-хан, не начни он эту войну, не был бы ханом? Он стал им за пять лет до этого. «Война, конечно, — продолжает Л. Н. Гумилев, — дело страшное, но в классовом обществе она неизбежна, как единственный способ разрешения противоречий. Можно осуждать морально того, кто начал войну, но тогда виноваты чжурчжэни. А винить победителя, перенесшего поле сражения на территорию противника, бессмысленно и аморально. Тут, очевидно, доминирует не историческое прозрение, а пристрастие» [там же, с. 189].

Будем пристрастны. Именно Чингис возвел месть в культ, он спровоцировал и тщательно подготовил войну и вел ее предельно жестоко. Пристрастие не думать гак, а думать и писать наоборот. Столь же пристрастно, как это делает Л. Н. Гумилев, объяснять нападения монголов убийством их послов. Речи нет, убивать послов нехорошо, но ведь известно, что требования, предъявляемые монгольскими послами, как правило, были провокационны и сводились к одному — или вы покоритесь, или война, а с ней смерть и разрушения.

Жестокость Чингис-хана из свойств его личности была возведена в разряд средств государственной политики. Чингис-хан сознательно применял жестокие методы ведения войны, предусматривающие широкое применение репрессий. Поголовное истребление населения многих городов и сел в целях устрашения противника было осознанным методом ведения войны, политикой Чингисхана и его полководцев. «Это были уже не стихийные жестокости, — справедливо писал в предисловии к русскому переводу труда Рашид-ад-дина известный советский востоковед И. П. Петрушевский, — а целая система террора, провозглашаемая сверху и имевшая целью организованное истребление способных к сопротивлению элементов населения, запугивание мирны х жит елей и создание массовой паники в завоеванных странах» [Рашид-ад-дин, т. 1, кн. 1, с. 32]. В мусульманских источниках зафиксировано около грех десятков случаев «всеобщей резни» при взятии городов. Но зачастую вырезали и все население окрестных селений. Пленные писцы подсчитывали число убитых. После резни в Мерве, например, этот ужасный подсчет продолжался тринадцать дней.

Чингис поддерживал подобные методы ведения войны, и есть сведения современников, что он гордился своей жестокостью. Джузджани приводит рассказ очевидца событий Вахид-ад-дина Бушенджи о том, как Чингис-хан хвастался в кругу приближенных тем, что перебил такое множество людей и потому его слава будет вечной. Бывший при этом Бушенджи резонно заметил:

— Если хан и его услуги перебьют всех людей, среди кого будет жить его слава?

Чингис обозвал его глупцом и заявил:

— Государей в мире много. Я творил всеобщую резню и разрушение повсюду, куда ступали копыта коней войска Мухаммеда Огузского, хорезмшаха. А остальные народы, что находятся в странах других государей, сложат рассказы во славу мою! [там же, с. 33–34].

Прав Л. Н. Гумилев, когда пишет: «Жестокости, совершенные победоносными монголами, конечно, ужасны, по не менее ужасными были зверства чжурчжэней в Китае, сельджуков в Армении, крестоносцев в Прибалтике и Византии. Такова была эпоха» [Гумилев, Поиски, с. 397]. Это верно. Такова была эпоха. И все-таки Чингис-хан выделялся и в ту эпоху, и он не ошибся в том, что учиненную им резню народы помнят до сих пор. Есть мнения, что масштабы неоправданных убийств, совершенных по приказу Чингиса и его полководцев, устрашали и удивляли самих монголов[57]. «Находящаяся уже в «Сокровенном сказании» легенда о том, что Чингисхан родился с комком запекшейся крови в руке, — писал В. В. Бартольд, наглядно показывает, что количество крови, пролитой по повелению Чингисхана, поражало и его монголов» [Бартольд, Владимирцов. с. 453]. Известно, что не одобрял массового террора старший сын Чингис-хана, Чжочи.

Чингис-хан был, безусловно, властолюбив. «Воля к власти, пишет П. Рачневский, — преобладающая черта в характере Чингис-хана» [Рачневский, с. 140]. Хотя он во многом был обязан Ван-хану, это не помешало ему на пути к утверждению власти над Монголией погубить и улус Ван-хана, и его самого. Ван-хан, Чжамуха, Хучар не раз были его союзниками, но «мог ли он оставить их в живых, задается вопросом П. Рачневский, — если видел в них соперников, вставших на пути его власти? Чингис полагал, что он всегда прав, призван к этому высшими силами» [там же, с. 141].

Эта убежденность как идеологическая основа монгольской державы стала как бы составной частью личности Чингис-хана; он был одержим этой верой, и, судя по всему,