La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

«А зачем?»

«А затем, что пластинка без граммофона играть не может».

«Без граммофона не может…»

Дождь припустил сильнее. В воздухе что-то остро звенело, звук напоминал сирену. Ида вздрогнула. Но нет, скорее всего это был просто какой-нибудь грузовик, проезжавший по виа Монти. Тут же звук и заглох. Наступала темнота. В комнате было холодно и полно мусора, она казалась изолированной в каком-то нереальном пространстве, вокруг пролегала граница, и жизнь была отнесена за ее пределы.

В ожидании, пока хоть чуть-чуть развиднеется, Ида стала подыскивать, чем бы занять Узеппе. И в тысячу первый раз она спела ему историю про кораблик.

Крутится кораблик, вертится кораблик……Пришли три львенка, сели на три корабленка…

«Еще», — попросил Узеппе, когда она умолкла. Она рассказала всю историю с самого начала. «Еще», — сказал Узеппе. И пока она рассказывала, он с многозначительной легкой улыбочкой, предвестницей сюрприза, которому она наверняка не поверит, сообщил ей: «Ма, а я видел море!»

Это в первый раз он намекнул на свои приключения в полях вокруг партизанского лагеря. Обычно-то он, даже если его спрашивали, помалкивал и соблюдал всю надлежащую секретность. Увы, Ида истолковала его не совсем понятную фразу просто как фантазию и ни о чем не стала спрашивать.

Крутится кораблик, вертится кораблик…

В течение какого-то времени они вдвоем оставались единственными квартирантами. Шел ноябрь, школы, хотя и с опозданием, все же открылись. Но оказалось, что здание Идиной школы реквизировано войсками, а ее классы переведены в другое место, еще дальше, чем первое, и давать уроки ей придется после полудня, поскольку теперь ввели две смены, и практически ей вообще туда не добраться из-за проблем с транспортом и раннего комендантского часа. В результате Ида как пострадавшая при авианалете получила временное освобождение от уроков. Все же ей приходилось каждый день отлучаться из дома, чтобы раздобыть продукты; у нее, особенно в ненастные дни, не было иного выхода, как оставлять Узеппе одного, поручая его самому себе и запирая на ключ в огромной комнате. Тут-то Узеппе и научился проводить время в размышлениях. Он клал на лоб оба кулачка и принимался думать. О чем он думал, нам знать не дано. Но не подлежит сомнению, что в ту пору, когда он предавался своим размышлениям, время в обычном понимании для него сжималось почти до нуля. Живет же в Азии маленький зверек, по имени «панда малая», что-то среднее между белкой и медвежонком, живет он на деревьях в горных непроходимых лесах, и время от времени спускается на землю в поисках съедобных кореньев. Об одной из этих малых панд говорили, что она проводит в задумчивости на своем дереве целые тысячелетия и спускается с него лишь раз в триста лет. А ведь в действительности-то расчет всех этих сроков — вещь очень относительная: триста лет проходит на земле, а на дереве, где малая панда предается своим размышлениям, за это время едва набирается минут десять.

Часы, что Узеппе проводил в одиночестве, хотя и не часто, но все же прерывались кое-какими неожиданными визитами. Однажды его навестил полосатый кот, столь худой, что казался призраком кота. Тем не менее отчаяние придало ему сил, он умудрился прорвать бумагу, вставленную в окно вместо стекла, и проник в комнату в поисках пищи. Мыши, разумеется, при его появлении предпочли не показываться, а Узеппе смог угостить его только остатками вареной капусты. Но кот, движимый той аристократической гордостью, которая сохраняется даже у котов, дошедших до самого бедственного положения, понюхал угощение и, не попробовав его, ушел высоко подняв хвост.

В этот же самый день явились трое немецких военных. Вероятнее всего, они, как и в прошлые разы, были простыми солдатами, не принадлежавшими ни к военной полиции, ни к войскам СС, и не имели никаких зловредных намерений. Однако, согласно привычке, распространенной в германских войсках, вместо того, чтобы просто постучать, они принялись громко дубасить в дверь прикладами карабинов. И поскольку Узеппе, будучи закрыт на замок, не мог им отворить, они совсем оторвали от окна бумагу, уже прорванную котом, и через дыру осмотрели внутренность помещения, дотошно и придирчиво. Узеппе подошел к окну, очень довольный тем, что кто-то к ним пришел, а они, не видя никого, кроме него, обратились к нему на своем языке. Какого рожна им было надо, так и осталось неизвестным; Узеппе, не понимая их остготской тарабарщины, но предполагая, что они, как и кот, пришли сюда в поисках еды, попытался и им предложить остатки капусты. Тем не менее они, совершенно так же, как и кот, отвергли подношение; более того, они, со своей стороны, предложили Узеппе карамельку. Увы, карамелька оказалась мятной, ее вкус Узеппе не понравился, и он ее тут же выплюнул. Выплюнув же, он добросовестно попытался возвратить ее дарителю, с улыбкой сказав: «Держи!». В ответ немцы громко рассмеялись и ушли прочь.

Третьим визитером, совершенно неожиданным, был Эппе Второй; он располагал своим ключом и смог войти в комнату. Вместо давешней шляпы он разжился кепкой, какую тогда носили американские гангстеры; ею он защищал голову от холода. Он был, как всегда, весел, хотя в руке, после перелома, случившегося и залеченного прошлым летом, у него развился артроз. Он, тем не менее, не хотел никому говорить, что рука у него болит — боялся, что партизаны отошлют его прочь, сочтя инвалидом и стариком. Этими опасениями он поделился с Узеппе. Кроме того, он принес ему известия с полей сражения; он сообщил их так, словно говорил с товарищем по борьбе. Все боевые друзья поживают очень хорошо, они совершили много новых славных дел. Однажды ночью их отряд, называвшийся «Свободным», и еще несколько других отрядов разбросали шины, согнутые из гвоздей, по всем дорогам, ведущим в Рим, договорившись перед этим с английской авиацией. Самолеты, своевременно устроив налет на обездвиженные немецкие грузовики, обстреляли их из пулеметов, сбросили фугасы и зажигательные бомбы — в общем устроили мясорубку, так что все подъездные улицы Рима превратились в кровавую кашу. И была еще одна ночь, когда Туз и его товарищи, совершив несколько мелких акций дорожного саботажа, в конце концов взорвали динамитом целый воинский эшелон, набитый немецкими солдатами, который в секунду обратился в пылающую груду металла.

Отряд «Свободный» оставил прежнюю хижину, база теперь была перенесена в другое место, в добротный каменный дом. Туз, Квадрат и все прочие шлют Узеппе привет и множество поцелуев. Наперекор непогоде и холоду, сильно осложнявшим жизнь партизан, все пребывают в хорошем настроении и в наилучшей форме. За исключением, правда, одного лишь Петра, который в первые дни участвовал в операциях со всем пылом, по потом впал в полное безволие, не желает ничего делать и коротает время пьянством. Если говорить все как оно есть, то товарищ Петр как боевая единица сейчас никуда не годен, и остальные бойцы всерьез обсуждают, не следует ли отправить его куда подальше, а может, и просто пустить его в расход выстрелом в затылок. Но пока суд да дело, они его еще терпят — во-первых, они все еще надеются, что эта черная полоса у него пройдет, и он станет молодцом, как и прежде, а во-вторых, они входят в его горькое положение гонимого еврея. Есть еще и в-третьих — Туз относится к нему очень дружески, с доверием и уважением, и всегда защищает его от глухой враждебности остальных товарищей, считая Петра настоящим храбрецом.

Хотя Узеппе мало что понимал, он выслушал все эти важные известия с тем же пылким вниманием, с каким до этого внимал песенке о кораблике; более того, в конце доклада Мухи он даже сказал ему: «Еще!», но «еще» так и не последовало.

К сожалению, основная причина прихода Эппе Второго обернулась для того горьким потрясением. Пришел-то он с намерением отнести в лагерь последние запасы консервов, которые хранил в этой комнате — сардины, мидии и кальмары в банках. Увы, он убедился, что все это унесено, и из его имущества на месте остался только матрац да пустая клетка. Все остальное, само собой разумеется, отбыло вместе с «Гарибальдийской тысячей»; теперь, обрушив на ее членов целый набор проклятий, из которых самыми доступными для понимания были «сукины дети» и «мерзавцы», Эппе Второй сделал широкий жест и собственноручно расстелил свой матрац на матраце Иды — пусть, мол, он хоть кому-то пригодится, поскольку сам он теперь партизан и преспокойно может выспаться и на соломе. Кроме того, здесь, в этой комнате значительно менее уютно, чем в их каменном доме, куда теперь перенесена база отряда «Свободный» — там, по крайней мере, всегда можно разжечь печку и согреться. А в этом затрапезном бараке никакой печки нет, тут зуб на зуб не попадает, и от сырости на стенах пятна. Это была правда — Узеппе, бледненький и щуплый, ходил, завернутый во множество шерстяных обносков, принесенных еще дамами-благотворительницами, и его можно было принять за ходячий тюк.