La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

Сразу же после возвращения в хижину Туз и все прочие принялись снаряжать мула. Очень скоро появилась девушка Мария, та самая, которую Туз называл Мариулиной. Она, помимо всего прочего, взялась доставить Узеппе на муле на тот самый проселок, где была назначена встреча с грузовиком. Туз не мог сопровождать брата, поскольку был занят разными неотложными приготовлениями; кроме того, он ждал пресловутого Очкастого. Он посадил Узеппе на мула, махнул ему рукой и пообещал, что они очень скоро увидятся. Подмигнув ему украдкой, как товарищу по борьбе, Нино шепнул, что в одну из ближайших ночей он будет принимать участие в большой акции на виа Тибуртина, а потом, скорее всего, придет отсыпаться к ним в Пьетралату.

Мул Дядя Пеппе тронулся в путь нагруженным свыше всякой меры. Кроме Мариулины и Узеппе, он нес на себе огромный тюк с ветками и кольями; под ними на самом-то деле было скрыто оружие, гранаты и боеприпасы, которые Мариулина должна была доставить одному крестьянину, поддерживавшему связь с другим отрядом. Узеппе обосновался впереди, спиной он прислонялся к груди Мариулины, которая сидела на муле, раскорячив ноги, как заправский наездник. На ней было коротенькое черное платьишко и черные чулки домашней вязки, подвернутые над коленями. На ходу были видны — и справа, и слева — ее голые ляжки, округлые и привлекательные; они, как все, что было у нее обнажено, имели цвет розовеющего персика, к которому примешивался легчайший коричневатый тон. Лицо ее сохраняло обычное хмурое выражение. В течение всего путешествия (подъем и спуск по тропе и крюк к проселку) она разговаривала только с мулом, покрикивая ему то «Ха-а-а!», то «Хи-и-и!». На многочисленные вопросы она, самое большее, отвечала «Ну, да» и «Ну, нет», очень часто совсем невпопад. Дядя Пеппе шествовал вперед не спеша, отчасти из-за тяжести груза. На некоторых участках пути Мариулина спешивалась и тянула мула за уздечку, сердито восклицая «Хи-и-и!». Огненно-рыжие волосы падали ей на глаза; Узеппе в это время крепко держался за упряжь, чтобы не свалиться.

Узеппе эта поездка понравилась чрезвычайно. Он тоже держал ноги, как Мариулина — одну справа, другую слева, подобно бывалому всаднику. Перед глазами у него была темно-коричневая грива Дяди Пеппе и пара стоящих торчком ушей, не совсем лошадиных: и не совсем ослиных, между которыми в качестве украшения колыхался растрепанный зеленый султанчик из перьев, и для Узеппе эта, а также и все другие особенности мула, пусть даже самые мелкие, были достопримечательностями, достойными самого живого интереса. Вокруг него, как самое увлекательное на свете зрелище, тянулись поля, освещенные совсем иначе чем утром. А если он оборачивался и глядел вверх, то встречал глаза Мариулины, желто-апельсинового цвета, с черными бровями и ресницами, и ее лицо, которое на солнце все покрылось сеткой веснушек, словно у нее на голове была большая шляпа с вуалью. Узеппе заключил, что Мариулина — невероятная красавица и любуясь ею, можно все забыть.

Когда кончился спуск, мимо них проследовало несколько немцев, и они тоже вели в поводу мула с наваленной на него поклажей. «Мул! Это мул?!» — воскликнул Узеппе, радостно приветствуя проезжавших.

«Ну, нет…» — отозвалась Мариулина, которой уже надоело отвечать.

«Это акличани?» — опять воскликнул Узеппе, повторяя слово, которое слышал от брата при пролете самолетов.

«Ну да», — нетерпеливо ответила она.

Грузовичок уже ждал их у перекрестка. Она передала Узеппе хозяину кабачка, который выбранил ее за опоздание.

«Ты с утра глупая, или уродилась такой?» — спросил он.

Она, никого не удостоив ни приветом ни ответом, тут же крикнула мулу: «Хи-и-и!» и покинула их. Обратно она вернулась пешком, шагая рядом с мулом.

9

На этот раз Ниннарьедду не сдержал обещания. Прошел почти год, прежде чем он появился снова. За восхитительным солнечным утром, которое Узеппе провел, путешествуя по партизанским краям, последовали дни холодные и дождливые. Предместье Пьетралата превратилось в грязное болото.

В их большой комнате, где дверь была теперь плотно притворена, стояла ужасная вонь еще и потому, что близняшки из-за холода и паршивой пищи заболели поносом. Они похудели, пребывали в плохом настроении, плакали и непрестанно ерзали в своих запачканных пеленках.

Членам «Гарибальдийской тысячи» было холодно, и они перестали на ночь раздеваться. Они спали, натянув на себя все что могли, да и большую часть дня проводили, сидя на матрацах, закутавшись в одеяла и прижавшись друг к другу. Мужчины и женщины занимались любовью во всякий час дня, не обращая ни на кого внимания. Между ними пошли интриги, ревность, бурные сцены, в которых принимали участие и старики. Общий свальный грех сделал их всех драчливыми. К звукам граммофона постоянно примешивались вопли, оскорбления, звуки оплеух, плач женщин и ребятишек. Порою разбивалось вдребезги то или другое стекло, его как-то чинили, наклеивали бумажные полоски. Ночь спускалась рано, из-за беспорядков в городе немцы передвинули комендантский час на семь вечера. Ездить на велосипедах запрещалось уже после пяти, а общественный транспорт — штука весьма редкая — переставал работать в шесть.

Таким образом, все они по вечерам становились пленниками барака. Одним из привычных занятий в такие вечера стала охота на мышей и тараканов. Однажды Доменико ногами прикончил мышь на глазах у Узеппе, который кричал «Не надо! Не надо!».

Мыши, которые и в прошлом забредали в эту большую полуподвальную комнату, после бегства Росселлы почувствовали себя совсем вольготно. Теперь они так и кружили вокруг съестных припасов, запасенных «Тысячей», возможно, предчувствуя повальное бегство с корабля. Дело в том, что члены «Тысячи», которым осточертело ждать освобождения, никак не желавшего наступать, начали понемногу переселяться в разные другие убежища. Первой ушла семья Сальваторе, вместе с сыновьями Коррадо, Имперо и прочими — после того, как произошла бурная ссора, закончившаяся полной размолвкой. Впрочем, довольно скоро сам Сальваторе пригласил всех оставшихся разделить с ним некое жилье, которое было гораздо удобнее, никем не занято и стоило сущие пустяки — его присмотрели какие-то его знакомцы из Альбано. После чего и Доменико с семьей, вместе с бабушкой Диндой, сестрой Мерчедес, Карулиной и всеми прочими выехал и присоединился к остальной части династии.

Прощальное утро осталось во всеобщей памяти, ибо ознаменовалось хаотическим беспорядком. Карулина была взвинчена, то и дело плакала, бегала туда и сюда, потому что близняшки все время пачкались, понос у них обострился. Пеленок имелось немного, Карулина героически стирала их и перестирывала при помощи всякого рода самодельного мыла и отвратительных стиральных порошков, а они никак не желали сохнуть. Развешанные на веревках, натянутых через всю комнату, испещренные желтыми пятнами, эти пеленки роняли воду на пол, на еду и на свернутые матрацы. Со всех сторон на Карулину обрушивались укоры и вопли, а от золовки ей достался даже подзатыльник. Откуда-то издалека доносился гул бомбежки; старенькие бабушки, напуганные уханьем разрывов, взывали к Папе Римскому, и к предкам, почившим в Бозе, и ко всем святым, стараясь перекричать друг друга, Доменико же клял вслух все и вся. Насколько я помню, в те времена ездить на частных машинах запрещалось, но молодежь «Гарибальдийской тысячи» какими-то левыми путями сумела раздобыть автофургончик скаутского общества юных фашистов со всеми необходимыми разрешениями, вдобавок и Сальваторе прислал некое мотосредство на трех колесах. К сожалению, на практике оказалось, что этот транспорт не способен вместить всех отбывающих и их имущество. Дело в том, что члены «Тысячи» решили увезти с собою и матрацы, которые в свое время им выдала взаймы окружная больница — как эвакуированным; они и теперь, переезжая на другое место, все еще оставались эвакуированными — так они считали… Упаковка вещей и погрузка их в конце концов обернулись какой-то маразматической свистопляской. На полу лежали раздувшиеся до невероятия свертки из матрацев, в которые были засунуты котлы и посуда. Доменико, доведенный до бешенства, принялся эти матрацы пинать. Пеппе Третий, Аттилио и их мамаша хором орали и визжали. И тогда самый старенький из дедушек, супруг молчаливой бабули, расплакался, как младенец, умоляя, чтобы его оставили здесь и дали ему спокойно умереть, и похоронили непременно бы здесь, в Пьетралате, в крайнем случае просто опустив в болото.

«Похороните меня, — повторял он, — похороните меня, и этой ночью я спокойно буду спать на небесах!» А бабуля, жена его, слушала и пронзительно восклицала: «Иисус! Иисус!»

Наименьшее волнение выказывала сестра Мерчедес. До самого последнего мгновения она сидела на своем табуретике, по пояс закутанная в одеяло, из-под которого на этот раз все съестные припасы были извлечены. Она лишь повторяла нараспев: