La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет - Эльза Моранте

«А что теперь скажет сор Джузеппе? Ведь он тебе даже заплатил, чтобы ты о них заботилась!» — ругали Карулину все остальные; та, поглядывая на мертвых канареек, заливалась горючими слезами. Между тем Узеппе, увидев эти два шарика из перьев, сочащихся кровью, побледнел, подбородок у него затрясся.

«Ма, они больше не летают? — тихо повторял он, пока Ида тащила его прочь, в их угол. — Не летают, мама, да? Они больше не летают!»

Женщины побрезговали касаться крови и не стали подбирать их с пола; они выбросили их на улицу метлой. В следующее утро оказалось, что канарейки исчезли, и вовсе не исключается, что и их тоже съело какое-нибудь млекопитающее — кот, собака или даже человек. В эту пору становилось все больше людей, искавших себе пропитание среди отбросов, а для человека, который считал большим везением найти немного картофельных очисток или прелых яблок, пара жареных канареек могла считаться лакомым блюдом.

Как бы там ни было, Ида сказала Узеппе, что канарейки просто улетели.

Солнце в это утро светило так ярко, что казалось, будто вернулось лето. Ида отправилась за обычными покупками, и тут, наконец, явился Нино, чтобы выполнить свое обещание.

Он сиял и был не менее воодушевлен, чем Узеппе.

«Я возьму братишку, и мы немного прокатимся! — заявил он присутствующим. — Перед обедом я закину его обратно». Потом он написал карандашом записку и положил ее Иде на подушку: «За 4 часа я обернусь туда и обратно. Узеппе. Под гарантию Нино».

Под этими фразами он изобразил собственный герб: Червонного Туза на фоне двух скрещенных мечей.

Он посадил Узеппе верхом себе на шею и вприпрыжку пустился по пустырям, избегая приближаться к строениям. Он добрался до заросшей травой площадки у обочины проселка; там его ожидал грузовичок, в кабине сидели мужчина и женщина средних лет. Узеппе сразу же их узнал — это был кабатчик Ремо и его жена (у них имелось разрешение на грузовик и на перевозку продуктов). В кузове находились бутылки с вином, корзины и мешки — как полные, так и пустые.

Переезд длился около часа и произошел без сучка без задоринки. Никто их не остановил. Узеппе впервые в жизни путешествовал на автомобиле и видел поля. До нынешнего дня он из всего мира знал только квартал Сан Лоренцо, район Тибуртино и его окрестности — Портоначчо и все прочее, а также поселок Пьетралату. Волнение его было так велико, что добрую половину пути он молчал, а потом от переполнявшего его праздничного настроения начал болтать сам с собою и с другими, пытаясь комментировать, в выражениях немыслимых и непонятных, свое открытие мира.

Если бы мимо не проезжали иногда немецкие грузовики и фургоны, и если бы не попадались им остовы машин на обочине проселка, нельзя было бы подумать, что идет война. Роскошные краски осени созревали среди удивительного покоя. Даже там, где землю накрывала тень, солнце светило прямо из воздуха, образуя в нем золотистую вуаль, которая тихо разливалась по небу.

На небольшом перекрестке посреди полей Ремо и его жена высадили двух своих пассажиров и дальше поехали одни, условившись, что приедут на это же место через несколько часов. Снова Нино закинул Узеппе на плечи и вприпрыжку пустился с ним через рытвины, бугры и тропинки, покрытые грязью, идущие среди рядов виноградных лоз и ирригационных каналов, взблескивавших на солнце. Проделав примерно две трети пути, они остановились у домика и увидели девушку, которая, взобравшись на оливковое дерево, трясла ветки, в то время как женщина, стоявшая внизу, подбирала маслины и укладывала их в деревянный ушат. Девушка эта была любовницей Нино, но в присутствии женщины, которая приходилась ей матерью, не хотела этого показывать. Женщина, однако же, это прекрасно знала (да и им было известно, что она знает) и при появлении Нино адресовала ему восторженную улыбку. Девушка в это время слезла с дерева и, бегло посмотрев на прибывших, направилась в домик, надменно при этом приосанившись. Она вышла из него почти сразу же и протянула Нино сверток в газетной бумаге.

«Добрый день!» — церемонно сказал ей Нино.

«Добрый день», — пробормотала она, насупившись и глядя в сторону.

«Вот это мой братишка!» — сообщил ей Нино.

«Ах, вот как?» — нахально сказала она вместо комплиментов, давая понять: если это твой брат, то он, наверняка, такой же пройдоха, как и ты сам.

Нино знал ее достаточно хорошо; он только рассмеялся в ответ и затем сказал:

«Чао!»

«Чао», — буркнула девушка и снова направилась к дереву — неохотно, вразвалочку.

«Ну, и что ты о ней скажешь? — спросил Ниннуццо у Узеппе, снова пускаясь в путь; он считал, что брат вполне годится ему в наперсники. — Ее зовут Мария, — продолжал он. — Мамаша у нее вдова, отец погиб. Как только кончится война, я тут же на ней женюсь, — заключил он шутливо и чуточку цинично. И снова обернувшись к оливковому дереву, он позвал: — Мариулина! Мариулина!»

Девушка, которая сидела на дереве, даже не потрудилась обернуться. Но было видно, как она оперлась подбородком в грудь и тихо усмехается, не в силах сдержать ревнивого удовольствия.

Когда они прошли еще немного, Узеппе, которому не терпелось побегать собственными ногами, начал стучать пятками по груди Нино. Нино спустил его вниз. Даже и на этом последнем участке дорога была испещрена рытвинами, и Нино от души любовался спортивными качествами Узеппе, веселился нисколько не меньше его, ведя его по этим непредсказуемым полям. Выбрав момент, они остановились помочиться, и это тоже стало предметом для веселья, потому что Нино сделал то, что он когда-то вытворял вместе со всеми приятелями-сорванцами: показывая Узеппе, какой он молодец, направил струю высоко в небо, и Узеппе, со своей маленькой струйкой, добросовестно пытался ему подражать. В полях никого не было видно — Нино нарочно свернул в сторону с конской тропы, там можно было нарваться на немцев. Домов не встретилось, только несколько хижин, крытых соломой. Чуть подальше одной из хижин, скрытой в извилине холма, они увидели мула, щиплющего траву.

«Лошадка!» — сразу закричал Узеппе.

«И вовсе не лошадка, — ответил изнутри хижины знакомый голос, — это мул».

«Эппе Второй!» — в восторге закричал Узеппе.

В хижине, низенькой и не очень просторной, сидел партизан Муха и чистил картошку, роняя кожуру в тазик. Когда они вошли, он улыбнулся им губами, глазами, морщинками и даже ушами. Кроме него в хижине были двое молодых парней; они, сидя на земле, отчищали ржавые и заляпанные грязью винтовки, орудуя тряпками, смоченными керосином. Вокруг них валялись в полном беспорядке армейские одеяла, пучки соломы, лопаты, кирки, вещмешки, пузатые бутылки с вином и картошка. Из-под одного одеяла торчали несколько винтовочных стволов. Возле двери стоял автомат, прислоненный к стене; тут же на земле лежала кучка ручных гранат.

«Знакомьтесь, это мой братишка!»

Тот из двух бойцов, что был постарше, низенький крепыш лет двадцати, с круглым лицом и жесткой щетиной, одетый в грязное тряпье (даже на ногах у него вместо ботинок были накручены тряпки) с трудом поднял глаза от работы, которая поглощала его целиком. Но второй адресовал Узеппе широкую дружескую улыбку, простодушную и радостную. Вполне развитый телесно, и ростом под метр девяносто, он розовым лицом выдавал свой шестнадцатилетний возраст. У него был низкий лоб, широко раскрытые глаза молочно-голубого цвета смотрели мимо из-за некой робости, свойственной этому незрелому еще возрасту и контрастировавшей с напускной миной крутого парня. На нем был беловатый грязный френч, надетый на голое тело, армейские брюки и ботинки (брюки ему были коротковаты). На запястье у него красовались немецкие часы, которыми он, наверняка, невероятно гордился, потому что то и дело подносил их к уху, желая убедиться, что они идут.

«Это Дечимо, а это Тарзан, — представил их Червонный Туз. — Держи», — добавил он, бросая тому, что помоложе, то есть Тарзану, сверток, полученный от Мариулины, в котором был листовой табак. И Тарзан, прекратив на минутку чистку оружия, вытащил из кармана френча нож с лезвием на пружине и принялся крошить эти массивные коричневые листья, чтобы тут же наделать из них сигарет-самокруток при помощи газетной бумаги.

«У вас все нормально?» — осведомился Червонный Туз, который отсутствовал в расположении с предыдущего вечера, поскольку провел ночь в Риме с другой девицей, старой своей пассией. Одновременно он, с видом хозяйским и знающим, рассматривал винтовки, подлежащие ремонту, которыми разжился во время последней своей операции. Да, именно он обнаружил их днем раньше на опушке рощи, в которой разбили лагерь немцы, и вчера же, едва стемнело, он, вместе с двумя другими товарищами, отправился за ними, сумев обойти немецких часовых. Правда, он принял участие только в первой фазе операции (впрочем, наиболее опасной) и оставил другим самую трудоемкую работу (то есть транспортировку похищенного оружия на базу) — ему непременно нужно было поспеть на последний трамвай и не опоздать на свидание.