Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

земляки». Мы расскажем о боевых буднях молодых солдат...» Галя распрямила спину, отжала белье и, подойдя к репродуктору, увеличила громкость. В эту минуту в летнюю пристройку зашла мать.

— Отдохни, дочь моя. Устала, бедняжка, вижу, что устала, да перейдут ко мне твои болезни. А это что за шум?.. А‑а... Не нужны нам такие хабары. Пойдем, поговорим.

— Постой, мама, кажется, интересно...

Но мать выдернула вилку из розетки и легонько вытолкнула Галю в другую комнату.

— Садись. Поговорим.

— О чем?

— О жизни твоей, о судьбе твоей.

— Ну, сколько можно об этом! Пожалейте меня.

— Вот жалею, потому и говорю!

Галя сидела рядом, но мысли ее, как всегда во время долгих материнских наставлений, уплывали в какую-то неясную даль, где, возможно, несли воинскую службу молодые земляки...

— ...может так случиться, что, потеряв надежду на твое согласие, он женится на другой. Мало ли нынче и красивых, и умных девчонок в Баксане! Сотни, тысячи, может быть, клянусь памятью умерших. Не пришлось бы потом горько сожалеть. А годы идут... Башир-то...

— Знаю. Все знаю, — очнулась Галя. — Умный, серьезный, из уважаемой фамилии и, кажется, даже красивый. Ну, что еще там? Машина, должность...

— Дай мне говорить и оставь богопротивные шутки. Так вот, немало прожила я на свете, и немного осталось мне жить. Но видела, как юные мужья да жены сначала, что Тахир и Зухра, а через год, глядишь, — разошлись. И все из-за чего, думаешь? От легкого отношения к семейной жизни, от первых мелких скандалов они становились, как кошка с собакой.

«А в передаче могло ведь что-то быть и про Хасана, — грустно размышляла Галя. — Как же так? Не понимаю...»

— ...при мудром и уважительном муже. Счастье, оно не такая штука, которую купишь на баксанском базаре.

— А вот это верно, мама... — снова включилась Галя.

— Если так, скажи свое согласие, красивая моя, единственная моя! — голос матери теперь звучал так, словно она говорила завещание, словно она прощалась навсегда. На ее ресницах задрожали слезы.

Галя знала, что во всем-то мире нет никого ближе и роднее мамы, которая готова была не только на словах принять на себя все невзгоды дочери. Знала Галя и то, что высший долг девушки-горянки быть беспрекословно послушной воле родителей. И она была послушной. Она еще ни разу в жизни не опечалила лица матери какой-нибудь дерзкой своенравной выходкой.

Но властная сила первой любви, заполнившая и пленившая все ее существо, настойчиво диктовала — будь решительной, воспользуйся щедрым даром судьбы, люби и будь любимой!

Не было больше сил выслушивать мамины увещевания. Галя не совсем вежливо оборвала беседу и убежала в свою комнату.

Мать не стала ее удерживать, но от ее терпения и нежности теперь не осталось и следа. Гневно засверкали ее глаза. Она пошла в комнату сына. Аслан, только что вернувшийся после дежурства, лежал на диване и листал какой-то журнал.

— Вот так лежите вы все, а о судьбе несчастной девушки никто и не думает! А если она ускачет с этим солдатиком — чем смоете позор семьи, свой позор? Ну что молчишь, лежебока ты эдакий? Или она не твоя сестра? Или мы ее подобрали на улице? А? Оставим несчастного ребенка на произвол судьбы? Так, что ли?

— «Ребенок, ребенок», какой ребенок! Оставьте ее в покое, — проворчал Аслан. — Самой-то видней, за кого выходить, если ей так приспичило. А того парня я знаю. Вполне нормальный, толковый, я бы сказал...

— А-а, вот как ты заговорил! Может быть, и ты с ними заодно? Может, без меня все решили? А я, старая квочка, зря, значит, трачу свои слова?.. — набросилась мать на Аслана. — Пусть я умру, пусть душа покинет мое уже слабеющее тело, если отдам ее за... этого...

— Успокойся, мама. Никто ничего не решил. Он, кажется, служит. Не до женитьбы ему. И к ней зачем приставать? Пусть подождет.

— О аллах, что слышат мои уши! О чем он говорит, несчастный, ушибленный в голову конским копытом! Пусть я лучше умру. — Мать от негодования чуть не задохнулась.

— А нет писем — так, может, он временно засекречен. Бывает и такое...

— Нет, не бывает, — вдруг успокоилась мать. — И свою дочь единственную я не выдам за какого-то сопляка-шофера. Не для того растила, лелеяла. Не для того берегла ее, как зеницу ока. И я надеялась, что ты, как старший брат, уговорил бы ее послушаться родителей. Может, тебя она лучше поймет.

— Да что она должна понять?

— Как что? Да то, что без моего благословения она не должна покинуть отчий дом. Вот что!

— А если она сама... Если сама ускачет со своим возлюбленным? Так теперь часто бывает, — глубокомысленно заметил Аслан.

— Да чтоб жизни лишились такие! Но моя дочь не из таких!

— Как знать.

— Оставь свои несносные намеки, слепец несчастный! Поговори с сестрой, прошу тебя!

— Хорошо, мама, — вздохнул Аслан. Затем внимательно посмотрел в лицо матери и сказал: — Я только вот о чем думаю... Если тот юноша и в самом деле любит Галю, почему все же не было ни одного письма?

— А мне откуда это знать? — не сразу ответила мать. — Я же сказала, что он... Нынче молодые парни вообще такие... Поди, ходит с какой-нибудь непричесанной да в мужских штанах.

— А не может так случиться, что парень пишет, а письма не доходят куда надо, а? В жизни, говорят, и такие штуки бывают.

— Не бывают. Стыдно тебе такие речи вести. Не у себя в милиции.

— Да я просто так... — сказал Аслан и, закурив, вышел в коридор.

* * *

«...Любимая мама, жизнь мне давшая, я больше не стану терзать твоего сердца. Ради того, чтобы не видеть твоих слез и не слушать твоих горестных слов, я, вскормленная твоим молоком, поступлю, как ты считаешь нужным...» Галя походила по комнате и остановилась перед зеркалом. Погладила ладонью щеки, брови, стала изучающе всматриваться в свое отражение. Задумчиво улыбнулась.

«Что ж, все верно. Верно и просто. Не мы выбираем, а нас выбирают. Училась, выросла, годы подошли. Что теперь? Семью создавай, детишек расти. И дожидайся возвращения с работы того,