Черные крылья - Николай Иванович Леонов

то встретила Василия. Он меня подвез, так мы и познакомились снова, уже взрослыми.

Женщина снова замерла, будто хрупкая фигурка из серванта, но в этот раз ее лицо не было похоже на маску. Глаза сияли радостью, улыбка стала солнечным лучиком, который высветил в молочной белизне кожи теплые нотки:

– Да, мы никому не рассказывали. Это ведь наша, только наша история. Про Веру и Васю. Он навсегда останется для меня тем мальчишкой, худеньким, как тростинка, с огромными глазами и волосами, которые торчат во все стороны и все время собирают в себя всякие соломинки, листочки, даже ветки.

Улыбка погасла, губы сломались вдруг в горький опущенный полукруг:

– Я всегда мечтала, чтобы у нас был ребенок, мальчик. Вот такой же, с вихрами в соломинках, с коленками в зеленке. Такой же шкодный и резвый, как Вася, – последние слова она прошептала едва слышно. – Я видела каждую его черточку, я знала и любила всю жизнь это мальчика.

Острые плечи затряслись в рыданиях, Лев вскочил с дивана:

– Я принесу воды.

На кухне он долго наливал в стакан воду из графина, страшась идти назад. Что он может сказать, как утешить? Никакие слова не приходят на ум. Расспрашивать дальше, знала ли Вера о том, что у мужа была любовница и она ждет ребенка? Или лучше прийти завтра… Вторые сутки он только и видит, что женские слезы и страдания, но никакого просвета в расследовании это не дает. Вася был нужен этим женщинам живым, а не мертвым.

Лев вернулся в комнату, Вера взяла стакан и сделала несколько глотков. Лицо ее снова стало безжизненным белоснежным слепком, а истонченная черным одеянием фигурка вызывала жалость своей беззащитностью. Она произнесла будто сама себе, даже не глядя на Гурова:

– Я просила, предлагала ему развод. Ради того, чтобы у него была настоящая семья. Вася смеялся и сердился на меня. Он считал, что мы будем жить друг для друга и этого достаточно. Теперь его нет… и я не знаю, для чего и как мне жить.

Лев снова вышел на кухню и набрал номер Натальи Крячко. Та уже по его звонку догадалась, что от нее требуется.

– С Верой опять плохо? Надо врача?

Гуров выдавил из себя:

– Угу.

Жена приятеля сразу откликнулась:

– Полчаса, и будет. Подожди там, присмотри за ней.

Сразу после звонка прилетело сообщение от самого Стаса Крячко, который по просьбе Льва руководил поисками Армана: «Пусто».

Оперативник тяжело вздохнул и пошел назад – продолжать разговор с вдовой. Он решил показать ей фотографию парня, может, вспомнит его с той вечеринки. Однако и здесь его ждала неудача.

Вера Терехина равнодушно скользнула по снимку глазами:

– Нет, не помню такого. Все официанты были в масках, их лиц я вообще не видела.

Она вдруг будто проснулась, вспорхнула со своего места:

– У меня же есть фотографии! Вася маленький! Я покажу!

Вера кинулась к шкафам, принялась там лихорадочно рыться, вываливая на пол кучи бумаг, одежду, домашнюю утварь.

Гуров не стал ее останавливать, потому что растерялся. Он привык действовать в условиях опасности, сейчас же не понимал, как ему себя вести. Применить силу? Это бессмысленно, Вера не пытается никому причинить зла. Она просто потеряла, кажется, связь с реальностью.

Тем временем Терехина вдруг вытащила стопку альбомов, откуда посыпались рекой черно-белые фотографии. По всей видимости, ее фотоальбомы – на всех снимках Вера, юная и совсем малышка, школьница и в белом платье с фатой.

Лев покосился с удивлением на эту фотографию: до этого дня он даже не знал, что Вера в юности уже была замужем и брак с Терехиным для нее не первый. Судя по одежде и совсем еще юному личику, невестой она стала чуть ли не сразу после школьной скамьи. Опер сразу же вспомнил о такой же юной Вале Барсуковой, которая сейчас только и ждет того, чтобы занять место Веры. Для законной жены это будет огромный удар – узнать о том, что у ее мужа были отношения на стороне и должен родиться ребенок.

Правда, Вера, кажется, сейчас о таком даже и не думала. Беззащитность и печаль ее растворились в потоке воспоминаний. Она с любовью перебирала снимки, вытащила один и показала Гурову:

– Вот он, Вася… Я и Вася, Вася и я… вот такой мальчишечка был бы у нас.

Лев наклонился поближе, чтобы рассмотреть фото. Девочка и мальчик лет десяти смотрели в объектив камеры с детским, милым стеснением и одновременно лукавством. Рядом лежали три велосипеда, а за забором виднелся знакомый оперу дом – старая дача, на которой он бывал в молодости, пока его не превратил в пристройку созидательный ажиотаж Василия.

Вера прижала фотографию к груди, она улыбалась. Правда, от ее улыбки у Гурова холодок побежал по спине. Радость женщины была отрешенной, непонятной, она радовалась чему-то своему, что было только внутри ее мирка.

Она поцеловала фото:

– Вот он, мой мальчик. Беленький, глазки какие… Смотрит на меня, – Вера тихо рассмеялась и прижала снимок к груди.

Она повернулась ко Льву:

– Сейчас, я найду еще фотографии. Где он совсем младенчик. Такой сладкий, так от него пахло волшебно… Я покажу, он такой был милый.

Лев попытался остановить ее:

– Вера, а давай чаю попьем?

Она упрямо замотала головой:

– Нет, нет, какой чай! Посмотри, такой бардак. Все перепуталось… Я не могу вспомнить, не могу его лицо вспомнить. У меня в голове все перепуталось, мне надо разложить все по порядку, и тогда я вспомню его. Его пальчики, они были такие крохотные и сильные!

Гуров мысленно застонал про себя: кажется, Вера Терехина не выдержала все-таки эмоционального давления и у нее начался какой-то психоз, или как это называется. Она точно перепутала прошлое и настоящее. Скорей бы приехал врач. А если ее положат на лечение или признают невменяемой? Тогда точно вмешается Валентина, чтобы забрать себе все наследство Терехина…

Как же все запуталось! И самое ужасное, что он так и не нашел ни одного доказательства криминальной смерти друга. Одни лишь домыслы и предположения.

Лев опустился в кресло в растерянности. Он совершенно не понимал, что ему делать сейчас с Верой. Она же ползала по ковру и с увлечением раскладывала снимки по разным кучкам:

– Васенька, снова Васенька. Егорка, малыш, я и Егорка. Я и Васенька. Я и малыш.

Полковник наблюдал за женщиной и никак не мог отделаться от какого-то странного ощущения. Так бывает, когда не можешь в темноте определить, что за звук и откуда он исходит. Только это был не звук, а какая-то смутная мысль. Он следил, как изящные пальцы перебирают