Небо любви - Людмила Маркова

В темноте матово поблескивали его черные глаза. Непроходящая радость смотреть в этот его темный бархат и видеть в нем отражение нежности, слышать звучание его низкого, до боли родного голоса, чувствовать его сильные руки на своем теле и испытывать при этом трепет и волнение — делали меня счастливейшей из женщин. Каждое пробуждение рядом с ним было подобно чуду.

— Может быть, ее просто надо перепеленать, — лениво предложила я и прижалась щекой к его большой ладони.

Когда муж возвращался из командировок, то брал все домашние заботы на себя, а он так редко бывал дома. Вовка подрос и учился в колледже в далекой Индии. Я очень скучала по своим мужчинам и по небу, в которое я хотела вскоре вернуться.

— Я уже это сделал, — засмеялся он, положив ко мне маленький сверток с укутанным в него полуторамесячным сокровищем. Я с благодарностью посмотрела на мужа, поражаясь тому, что до сих пор нахожусь под воздействием его обаяния.

Неужели правда, что у каждого человека есть своя половинка, и мне, одной из немногих в этой жизни, посчастливилось ее встретить. Мне, крохотной мошке, живущей лишь мгновение в веках, песчинке в океане, пылинке в бесконечном пространстве Космоса, случилось стать избранной. Ошеломляющее чувство восторга охватило меня. За минуту осознания сопричастности с сокрытыми тайнами Вселенной я бы, не задумываясь, отдала годы. Переполнявшие меня чувства требовали, просто требовали поделиться своей радостью с другими, обделенными ею, недопонятыми и непризнанными, скромно оставшимися в стороне.

Мой любимый мужчина и желанный ребенок, его ребенок, в унисон засопели, проваливаясь в глубокий сон. Осторожно, чтобы никого не разбудить, я встала и прошла в гостиную. Я с волнением опустила пальцы на давно забытые клавиши, музыка звучала в моем сердце и искала выхода. Звуки заполняли пространство и рвались наружу из моей распахнутой настежь души.

В дверном проеме показалась крупная мужская фигура, на меня удивленными глазами смотрел Майк.

— Лу, девочка моя, мне тебя еще читать и перечитывать, — с восхищением сказал он.

Его античный профиль казался мне мраморным и вечным, как красота, которая, как утверждали мудрецы, спасет мир».

Глава двадцать четвертая

Новорожденный автор

Было нервное ожидание ответа после того, как Юлька выслала в издательство электронную версию романа. Она уже отчаялась и ни на что не надеялась, желая только одного — скорее бы огласили решение. Набравшись смелости, она позвонила в издательство, где приятный голос молоденькой секретарши Маши сообщил ей, что роман прочитан и уже готова рецензия. «Значит, редактору не понравилось, если он не счел нужным уведомить меня о том, что рукопись прочитана. Значит, рухнули мои надежды и несбыточны мои мечты», — оторопело подумала Юлька.

На другой стороне провода словно поняли ее состояние.

— Вы не волнуйтесь. Ничего плохого в отзыве я не вижу. Хотите, я отправлю вам по имейлу рецензию, и вы сами в этом убедитесь, — мягко сказала девушка-секретарь.

— Да, да, конечно, пожалуйста, сделайте это, — поспешно ответила Юлька. Утешительные слова Маши лишь немного успокоили ее, оставив очень слабую надежду.

Едва получив рецензию, Юлька набросилась на нее с жадностью человека, долгое время лишенного пищи, заглотив ее мгновенно, не пережевывая, не чувствуя вкуса и смутно ощутив несварение. Затем медленно, «с чувством, с толком, с расстановкой», строчку за строчкой перечитывала отзыв, со страниц которого ей ухмылялась ирония. Нет, совсем не злая, а умная, тонкая и, наверное, справедливая. И оттого еще сильней ранящая. Ее бросало в краску оттого, что редактор сумел угадать самое сокровенное и выставить напоказ то глубоко интимное, чего она так стыдилась и одновременно от чего испытывала радость, описывая любовные сцены в романе. Она невольно чувствовала какую-то мистическую связь, возникшую между ней и первым мужчиной, который прочитал ее роман и оказался посвященным в ее тайны. И эта связь волновала ее и приводила в замешательство. Она уже почти обожала своего врага только за то, что он вчитывался в ее роман и старался дать ему характеристику. Едва прочитав строчки, дышащие, на ее взгляд, откровенным сарказмом, в которых «красивая маленькая девочка с яркими зелеными глазами стала еще более красивой девушкой со значительно более яркими зелеными глазами», Юлька почувствовала, как ноги становятся тяжелыми, будто погружаются в болото.

Вот, собственно, и весь «Азарт», за исключением массы других деталей, встреч, расставаний, эпизодов, умозаключений, выводов и сомнений, — подвел итог редактор, и Юлька с ужасом ощутила, как уже не только ноги, но и тело засосало в болоте под самый подбородок, еще немного и…

И вдруг лапник протянул ей мохнатую руку, не очень сильную и немного шершавую…

Однако все равно прелесть — это сочинение Стасовой. Написано оно очень искренне, и этим подкупает. Прописные истины, конечно, во множестве присутствуют в романе, но это тоже очень искренние прописные истины. И ясно обозначен исторический фон, на котором все происходит. Тут и очередной экономический кризис, и горящий Белый дом в Москве, и два тяжелых самолета, поразившие небоскребы в Нью-Йорке, — писал в конце своей рецензии редактор.

Одним словом, Юлька ухватилась за это спасительное «прелесть», такое дорогое и такое, по ее мнению, редкое в повседневной суете. «Спасибо, что не добили до конца и избавили меня от страшной участи захлебнуться болотной жижей», — с горькой усмешкой пробормотала Юлька. Она решила, что проиграла, и ее роману не суждено увидеть свет. Но как же ей хотелось, чтобы ее персонажи жили! Она нутром почувствовала, что редактор — мужчина сильный, умный и далекий от сентиментальности, и его не затрагивали легкие интриги, свойственные мелодраме. И все-таки Юлька была благодарна ему уже только за то, что он набрался терпения прочитать ее роман до конца и дал ему объективную оценку.

Марина, чье мнение Юлька очень ценила, прочитала черновой вариант романа, в дальнейшем подвергшийся автором значительной правке, и выразила свой восторг. Юлька воспрянула духом, ведь Марина не просто читатель, она и сама в минуты вдохновения сочиняла. Но для Юльки интересна была рецензия профессионала, и вот она лежала перед ней. «Больно, как больно, что не получилось», — рыдало Юлькино самолюбие. Ее тщеславие, от которого она, увы, так и не избавилась, оказалось в нокауте. Еще Гейне писал, что «человек — самое тщеславное из животных, а поэты — самые тщеславные из людей». То, что чтение не доставило редактору удовольствие, казалось Юльке очевидным, более того, после его нелестного отзыва она даже романом свою работу назвать не осмеливалась. А может, она и преувеличивала, слишком самокритично рассматривая свое творение?