Небо любви - Людмила Маркова

В России уже выпал снег, а здесь деревья все еще красовались пестрой листвой, среди которой заблудились мы с Майком. Он согревал мои озябшие ладони своим дыханием, мягко касаясь их губами. Больше, чем прикосновения к моим ладоням, он по каким-то собственным соображениям, допустить не мог.

«В одном дне четыре сезона», — говорят англичане про свой климат. В Шенноне происходило то же самое, мы подставляли свои лица солнечным лучам, мы прятались от ветра, мы укрывались от дождя и тряслись от холода. Вечером мы с Майком потягивали ирландский кофе в шумном, прокуренном пабе, где заядлые местные болельщики смотрели футбол, ярко и своеобразно выражая свои эмоции, они свистели, вопили, улюлюкали, хлопали в ладоши, не забывая чокаться большими кружками, наполненными пивом. В Москве я ни за что бы не пошла в подобное заведение, а там, в Ирландии, мне хотелось слиться с буйствующей веселой толпой, ощутив национальный колорит полюбившейся мне страны.

Два дня в Ирландии мы были неразлучны, но провели это время, как невинные дети. Только однажды Майк притянул меня к себе и обнял, покусывая мочку уха. Потом тяжело вздохнул и молча отпустил.

Нам предстоял четырехчасовой перелет до Москвы. Перед вылетом из Шеннона Сомов зашел в дьюти-фри, где купил для меня модные японские духи, по которым все наши девчонки сходили с ума.

— Лу, я не хочу, чтобы мы как-то нехорошо расстались, не держи на меня зла, — сказал он и улыбнулся. Все-таки и у дьявола бывает ангельская улыбка.

Перед самой посадкой Майк вышел из кабины, чтобы попрощаться со мной. Я плакала, целуя его в губы, а он вытирал мои слезы и целовал мои глаза. «Ты — мой мессия», — думала я про него.

— Я никогда тебя не забуду, Лу, никогда, — говорил он. — Запиши мне свой телефон.

— Мне не на чем записать, — неумело соврала я.

— Я запомню, скажи только, — просил Майк.

— Нет, не надо, нам незачем продолжать знакомство. — Я была тверда. — Забудь обо мне, и я забуду.

— Боюсь, мне будет трудно это сделать, — отрешенно произнес он.

Майк больше не выглядел смешным. Черты его лица стали казаться мне тоньше, благороднее, он тогда походил на античного бога. А я все плакала. В голову пришли стихи известного поэта.

Невыразимая печальОткрыла два огромных глаза,Цветочная проснулась вазаИ выплеснула свой хрусталь.

И с каждой хрустальной слезой мне открывалось, какой ужасной была жизнь, которой я довольствовалась прежде. Каким отвратительным казался теперь былой азарт, в который я так бездумно впадала. Какими бесчестными выглядели поступки, которыми раньше гордилась.

«Я теперь другая, я больше не возвращусь в ту бездну», — думала я и чувствовала, как со слезами вымывается из меня вся скверна, как светлеет душа, как в ней просыпаются чистая радость и маленький лучик надежды. Эти слезы будто бы освежили и очистили мою кровь. Я почувствовала легкость в теле, свободу в мыслях, радость в сердце и любовь, бесконечную, чистую любовь.

Поток солнечного света, хлынувший через иллюминатор, заставил зажмуриться. И сквозь темноту яркими огненными буквами, проникающими в душу, было написано когда-то прочитанное мною в православном календаре, потрясшее меня, запомнившееся мне и принятое мною обращение к Спасителю:

«Господи! Что же ты нашел в нас, недостойных? Ты, Свет превечный, озаряющий все творение, мы же только тьма, грубая, осязаемая египетская тьма… Зачем мы нужны тебе?»

— Лу, твои, глаза полны детского изумления, — восхищенно сказал Майк. — Что с тобой?

— Это оттого, что я счастлива, — ответила я.

…В столичном аэропорту Майка встречала жена, неулыбчивая, властная, в длинной нутриевой шубе, увеличивавшей ее и без того громоздкую фигуру, в енотовой шапке, придающей ее широкоскулому лицу еще большую площадь.

— Скорее пошевеливайся, — услышала я хорошо поставленный голос, — я машину оставила в ненадежном месте.

Майк как-то сразу перестал походить на античного бога, черты его лица скомкались, уголки губ скорбно опустились, взгляд потух, а ссутуленные плечи, казалось, взвалили на себя непосильную ношу. Это столь разительная перемена потрясла меня так, что я остановилась не в состоянии сделать и шага, силясь что-то понять и осознать.

«Как же так, — думала я, — еще минуту назад молодой, пышущий здоровьем мужчина, упругой походкой уверенно шагал по летному полю, и в глазах его гулял ветер свободы. И внезапно огонь в его глазах потух, энергичная походка стала вялой, плащ, подчеркивающий его широкие плечи, теперь сидел на нем мешковато — словно с чужого плеча. Это был не тот Майк, которым я восхищалась. Теперешний Майк достоин жалости».

Он повернул голову в мою сторону и, наткнувшись на мой растерянный взгляд, вероятно, понял, в каком смятении я нахожусь. Больно было видеть его неуклюжую походку раненого медведя, который, возможно, желал бы, чтобы его добили.

Чудесным было утро другого дня, радующего крепким морозом и удивительно щедрым ярким солнцем. Прозрачный воздух звенел зимней радостью и чистотой. Проводив сына в школу и приведя в порядок квартиру, я присела, задумчиво глядя в окно. Все изменилось внутри меня и вокруг меня.

«Какая же я сейчас»? — подумала я и с любопытством взглянула на себя в зеркало, те же серо-голубые глаза, те же светло-русые волосы, те же полные губы — те же и не те. На меня мягко смотрела знакомая незнакомка, нежным взглядом вместо обычного дерзкого, с искренней улыбкой вместо ироничной. Я сняла с себя всю одежду, впервые так пристально и придирчиво вглядываясь в свое обнаженное тело, стройные сильные ноги, высокая грудь, тонкая талия — все как будто вполне прилично.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я быстро набросила на себя шелковое кимоно и устремилась к двери.

— Кто там? — удивленная таким ранним визитом, спросила я.

— Лу, это я, — послышался такой знакомый, такой нестерпимо родной мне голос. Непослушными руками я открыла дверь и с порывистой радостью бросилась в объятия Майка. — Ты, ты, — рыдала я, отбросив всякое стеснение.

— Лу, девочка моя родная, я пришел к тебе, я совсем к тебе пришел, я не могу без тебя, — исступленно целуя мое лицо, глаза, щеки, губы, бормотал Майк. — Ты не прогонишь?

— Что ты такое говоришь, — дрожали мои губы, а глаза уже улыбались сквозь слезы.

— Лу, девочка моя, проснись, — среди ночи прошептал мой муж, покусывая мочку моего уха. — Кажется, малышку надо покормить.

В темноте матово поблескивали его черные глаза. Непроходящая радость смотреть в этот его темный бархат и видеть в нем отражение нежности, слышать звучание его низкого, до боли родного голоса, чувствовать его сильные руки на своем теле и испытывать при этом трепет и волнение — делали меня счастливейшей из женщин. Каждое пробуждение рядом с ним было подобно чуду.