Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

гвоздями и тупыми бритвами». Она молчала о сгустках крови, режущей боли, унижении и необходимости соблюдать тайну. Подруга Таллулы актриса Глэдис Хенсон говорила: «Она умела притворяться, что ей море по колено, но это было не так».

Не считая тех двух недель, что Таллула пролежала в кровати, восстанавливаясь после аборта, она работала как одержимая и почти беспрерывно выступала на лондонской сцене. Соглашалась на любые роли, даже самые никчемные. Перспектива остаться без работы и пропасть из поля зрения публики пугала сильнее участия в паршивых спектаклях. Однако к началу 1925 года даже Таллула поняла, что неразборчивость в выборе ролей вредит ее карьере. Ей нужна была роль «смелая, дерзкая, шокирующая», и она признавала, что такую роль нужно дождаться. Она надеялась, что ее пригласят в бродвейскую адаптацию рассказа Сомерсета Моэма «Дождь». Героиня рассказа Сэди Томпсон, юная проститутка, сближается с религиозным фанатиком, который хочет ее «исправить». Это была смелая роль, о которой Таллула мечтала. Она услышала, что «Дождь» будут ставить в Лондоне, и была готова пойти на что угодно, лишь бы работа досталась ей. Отвергнув все новые сценарии, которые ей предлагали, села на корабль и отправилась в Америку, чтобы встретиться с Моэмом, увидеть постановку во второй раз и внимательно изучить игру американской актрисы Джин Иглс, исполнявшей роль Сэди.

Ситуация складывалась обнадеживающе. Таллула не сомневалась, что роль досталась ей, и даже участвовала в первых репетициях лондонского спектакля. Но потом на репетицию пришел Моэм, и ему показалось, что Таллуле не хватает индивидуальности, что она скорее подражает Иглс, чем сама «нащупывает» героиню. Он попросил ее заменить. Таллула никогда не сталкивалась со столь серьезной профессиональной и публичной неудачей. Ее гордость и амбиции были уязвлены. Ей было невыносимо представлять, как весь Лондон станет о ней судачить; наслушавшись закулисных сплетен, – она вернулась в квартиру, проглотила двадцать таблеток аспирина и написала предсмертную записку: «Пусть дождь прекратится».

Доза оказалась несмертельной: Таллула просто крепко уснула и проснулась с больной головой. И хотя в душе она несколько месяцев переживала унижение, от публичного позора ее спасло поступившее в последний момент предложение сыграть в новой пьесе Ноэля Кауэрда «Падшие ангелы». Всего за неделю до премьеры у одной из главных актрис случился нервный срыв; понадобилась срочная замена. Таллула обожала подобные чрезвычайные ситуации: она потребовала еженедельный гонорар в сто фунтов – Кауард тут же согласился – и приступила к репетициям с энтузиазмом, который Кауард назвал «поистине фантастическим». У Таллулы была фотографическая память, она выучила роль и в день премьеры не перепутала ни словечка.

Роль была словно написана специально для нее. Она играла Джулию Стерролл, молодую женщину, которая всем делилась с лучшей подругой: платьями, коктейлями, даже любовниками. И хотя быстрые и выразительные диалоги Кауарда было не так-то просто сыграть – они требовали чистоты произношения, а Таллула с ее алабамским акцентом порой не справлялась, – мало кто из актрис был способен произносить реплики с той развязностью, что давалась Таллуле совершенно естественно. В ответ на упрек, что Джулия совсем сорвалась с катушек под влиянием алкоголя, Таллула встряхивала головой, топала ножкой и отвечала: «Все мои катушки на месте!» – при этом в ее голосе звучала такая провокация, что у зрителей не оставалось сомнений: эта девица способна на любое беспутство.

В вечер премьеры Таллула, пожалуй, даже переборщила с комической импровизацией. Обида, вызванная отказом Моэма, еще саднила, и публика восторженно заулюлюкала, когда Таллула сымпровизировала и изменила строчку «о Боже, дождь» на многозначительное «Господи, только не ДОЖДЬ». Таллула всегда начинала скучать, если спектакль шел дольше нескольких недель, и в этот раз не удержалась от новых проказ. На одном из спектаклей заменила имбирный эль в стаканах актеров на настоящее шампанское, и те повеселели, хотя с каждой сценой обстановка становилась все более рискованной.

Кауард не сомневался, что она угробит его пьесу, и терпел ее выходки сквозь зубы, но преданная свита «девушек с галерки» прощала ей все. В «Мире театра» писали, что ни одна актриса не могла похвастаться таким числом поклонниц. Для секретарш, продавщиц, швей и работниц фабрик Таллула и ее персонажи символизировали мир мечты. «Там, на сцене, она щеголяет в платьях, которые стоят как вся годовая зарплата [этих девушек], – писал Хьюберт Гриффит из “Ивнинг Стэндард”. – Она живет в дорогих апартаментах в Париже, Довиле и Сен-Жан-де-Люзе, а влюбленные юноши в роскошных фраках соревнуются за ее внимание. Мисс Таллула Бэнкхед изображает тех, кем в той или иной степени хочет стать каждая девушка с галерки; она – их воплощенная мечта».

Хотя Гриффит приводил полное имя Таллулы, читатели поняли бы, о ком речь, даже если бы он назвал ее просто по имени. Для девушек с галерки она была просто Таллулой; когда она выходила на сцену, они скандировали: «Аллилуйя, Таллула, наша прекрасная Таллула». Вскоре критики и комментаторы последовали их примеру. Арнольд Беннетт, в начале 1930 года посвятивший «культу Таллулы» целую колонку в «Ивнинг Стэндард», считал этот феномен удивительным. «Почему мисс Бэнкхед всегда называют просто Таллулой? Лишь наш достопочтенный Хэннен Суоффер [театральный критик “Экспресс”] имеет право говорить “Мари” [Темпест], “Глэдис” [Купер], “Сибил” [Торндайк] и “Эвелин” [Лэй]».

Что более поразительно, от ее имени был образован глагол. «Таллулить» – так называли дерзкое жизнерадостное поведение в духе ее пресловутых проделок. Как она сама объяснила нью-йоркскому репортеру, присланному в Лондон с целью выяснить причину ее успеха в Британии, «тут людям нравится смотреть, как я таллулю – пою, танцую, встряхиваю волосами и играю легкомысленные роли».

Для кого-то ее притягательность была загадкой. Так, Беннетт признавался, что у него вызывает недоумение преданность ее фанаток, которые «принадлежат к классу клерков», но каким-то образом умудряются половину рабочей недели простаивать в очереди за билетами, чтобы увидеть ее на сцене, а потом терпеливо дежурят у служебного выхода, чтобы посмотреть, как она идет к машине. Беннетт не понимал, какая польза этим «умным, молодым и перспективным… девушкам» от поклонения Таллуле, разве что между ними ведется некое тайное соревнование и они потом хвастаются «перед друзьями, сколько часов прождали, надеясь увидеть свою любимицу».

Беннетт не видел, сколько усилий Таллула прилагала, чтобы заручиться преданностью этих девушек. Она всегда уважала их желание потратить последние деньги на билет и терпеть дискомфорт, чтобы ее увидеть. Билеты на галерку не продавали заранее, и чтобы попасть на премьеру, многие становились в очередь за двое суток. Те, кому приходилось покинуть очередь и пойти на работу, занимали место с помощью маленькой табуреточки, которая крепилась цепью к железной ограде театра; на табуретках