Флэпперы. Роковые женщины ревущих 1920-х - Джудит Макрелл

Она расширила свой репертуар проделок и трюков: уехав от Ольги и сняв новую квартиру на Керзон-стрит, встречала гостей в откровенном дезабилье и переняла у Зельды привычку принимать посетителей, сидя в ванне. Она ужасно водила машину и этим заслужила скандальную известность: в первое же лето в Лондоне купила маленький зеленый «Тэлбот», отвалив за него двести фунтов, но, несмотря на уроки вождения, так и не овладела даже основами. Планировка лондонских улиц казалась ей ужасно нелогичной, и в отчаянии она начала вызывать такси и просить таксистов, чтобы те вели ее в нужное место, а сама ехала за ними. Разумеется, когда эта история просочилась в прессу, Таллула поняла, что это хорошая реклама: к ее без того красочной репутации добавилась слава очаровательной глупышки, неспособной ориентироваться на местности.

В поздних мемуарах и интервью она признавалась, что под маской глупой дерзости она скрывала страхи. «Я была отнюдь не так беспечна, как могло показаться со стороны. Самоуверенная, наглая, смелая снаружи, внутри я сжималась от страха, что часы в любой момент пробьют двенадцать и я вернусь в свой жалкий номер в “Алгонкине” или, чего доброго, во двор дедова дома в Джаспере». И даже тогда были те, кто замечал, каких усилий ей стоило поддерживать этот якобы спонтанный образ. У Сесила Битона был особенно острый глаз; как-то раз он наблюдал за ее появлением в «Эйфелевой башне» и был поражен, как умело она «обработала» весь зал, задерживалась у каждого столика и сыпала остротами. «Она так старательно разрабатывала свой публичный образ, что тот всегда казался естественным. На самом деле это просто игра».

Впрочем, лондонцев вполне устраивал ее публичный образ. В обществе, где все говорили с аристократическим акцентом и отличались безупречными манерами, ее американское бахвальство звенело восторженным эхом. Даже самые пресыщенные светские персоны приходили в замешательство, когда она спокойно заявляла: «Я перепробовала разные виды секса. В миссионерской позиции у меня начинается клаустрофобия, а в других затекает шея или сводит челюсть». Таллула всегда притворялась более опытной, чем была на самом деле, но в Лондоне разрыв между ложью и действительностью стремительно сокращался. Ее семья осталась далеко, и она с легкостью соглашалась на мольбы мужчин сводить ее выпить и потанцевать. Среди них попадались актеры, но, как она с гордостью заявляла, были и богачи, и титулованные европейские аристократы. «В Лондоне я привлекала всеобщее внимание, – вспоминала она, – и это очень льстило моему самолюбию и заряжало энергией! Лондонские франты бились за возможность побыть в моем обществе… и я вовсю наслаждалась их легкомысленным вниманием, даже, пожалуй, слишком». Она стала выпивать, баловалась наркотиками – тогда это было модно, и, возможно, именно поэтому у нее было так много интрижек. «Лондонские франты» отчасти компенсировали неустойчивую привязанность Нэпса. Таллула жила в свое удовольствие и не планировала остепеняться, но не теряла надежды, что Нэпс однажды сдержит обещание и женится на ней. Ей было неприятно осознавать, что за два года в Лондоне он так и не познакомил ее со своей семьей и не намекал на дальнейшее развитие событий.

Таллула не подозревала, что ей не стоило даже надеяться на брак с Нэпсом. В 1919 году умер его отец, богатство Элингтонов перешло к нему, и он относился к семейным обязанностям очень серьезно. Случись ему жениться, он выбрал бы в жены ту, чей статус и поведение соответствовали аристократическому титулу Элингтонов. Американская актрисулька, прославившаяся своим сквернословием и голыми фотографиями, никак не годилась на эту роль. А Таллула, дитя Нью-Йорка, упорно не понимала этой непоколебимой логики. Попытки Ольги обучить ее манерам внушили ей иллюзию, что двери общества теперь для нее открыты. «Мне можно говорить “дерьмо”, дорогая, – любила повторять она, – я же леди». С ней захотели познакомиться Эдвина и Луис Маунтбеттен, третий сын короля принц Джордж регулярно приходил на ее спектакли, и все это внушило ей ложное убеждение, что для нее больше не существует национальных и классовых преград.

Однако даже в послевоенной Британии актеры, теннисисты и журналисты хоть и могли общаться с титулованной элитой, вынуждены были подчиняться неумолимым правилам. Когда мать Дианы герцогиню Ратленд спросили, была ли Таллула когда-нибудь помолвлена с Нэпсом, та ответила неутешительно: «Так думала только она. Нейпир был прекрасно осведомлен о своем долге перед империей и даже не рассматривал ее кандидатуру».

Чтобы не думать об этой неопределенной ситуации, Таллула отвлекалась на других мужчин. С некоторыми у нее вполне могло сложиться что-то серьезное: так, за ней ухаживал красавец Майкл Уорделл, газетный магнат, с которым ее познакомил Бивербрук; он носил загадочную черную повязку на глазу, что делало его похожим на пирата. Но большинство интрижек – Таллула хвастливо называла их «страстными романами» – были краткосрочными и редко длились дольше нескольких ночей. Таллула встречалась и с женщинами. Водила знакомство с писательницей Рэдклифф Холл и ее любовницей, скульпторшей Уной Трубридж; дружила со светской львицей лесбиянкой Барбарой Бах. По слухам, она переспала с американской певицей Флоренс Миллс и состояла в чуть более длительных отношениях с ее ученицей, миниатюрной жизнерадостной худышкой Моникой Моррис, «плоской, как доска», которая «вечно разгуливала голышом в гримерке… и ей было все равно».

Но в Лондоне Таллула уже не заявляла во всеуслышание о своей нетрадиционной ориентации. Агрессивные политизированные лондонские лесбиянки вызывали у нее резкое отторжение – Сесил Битон называл их «куклами-чревовещателями» за полное отсутствие чувства юмора и мужские костюмы. Пригрозив влепить оплеуху Рэймонду де Трэффорду, назвавшему ее лесбиянкой, Таллула не жеманничала: его слова оскорбили ее на самом деле. Но главная причина заключалась в том, что мужское общество теперь казалось ей более интересным и разнообразным, а еще она больше не боялась рисковать.

Она впервые забеременела в середине 1920-х и в панике побежала за советом к Ольге Линн. Огги прекрасно знала, что делать в таких случаях и к кому обратиться, и направила Таллулу к медсестре, которая вколола ей физраствор и отвезла в дом таинственного «друга». Все было устроено лучшим образом, и все же аборт оказался болезненной и опасной процедурой. Таллула потеряла много крови и две недели не вставала с постели. Впрочем, это не помешало ей продолжать в том же духе, и к тридцати годам за плечами у нее было три аборта, причем она не стеснялась говорить об этом вслух с дерзким юмором висельника, да так, что в ее насмешливых устах аборт казался чем-то почетным. «Никогда больше не вернусь в эту дыру, – говорила она после очередной процедуры. – Меня оперировали ржавыми