Заповедник - Патрик Лестевка

закусочной напротив библиотеки и ровно в девять часов переходил дорогу и заходил внутрь. На длинные деревянные штыри были нанизаны разделы Пост-Газет, и я брал раздел Мировые Новости и садился в слегка пахнущее мочой кресло лицом к стене. Я читал раздел от начала до конца, даже рекламу - Вы теряете волосы или потеряли большую их часть? Позвоните в "DeOliviera Hair Care Systems, Inc." - и ставил его обратно на полку.

После этого я садился и смотрел на стену. Стена была из белого пигментированного бетона, и я смотрел на нее, на все крошечные отверстия и трещины на ее поверхности, теряя себя в пустоте. Моей главной целью было ни о чем не думать, позволить белизне стены проникнуть в меня и сделать мой разум таким же пустым и белым, каким он был. Я стал очень хорош в этом: проходили часы, мой живот урчал, а суставы болели, день переходил в ночь, и все же я ничего не замечал, исчезая и уносясь в этот холодный белый мир. Затем свет дважды щелкал, чтобы погаснуть и включиться, давая знать о времени закрытия.

Я ужинал в той же закусочной и шел домой. К тому времени, как я добирался до квартиры, мои ботинки были мокрыми от слякоти, скомканные газеты в носках были холодным, мокрым месивом.

Я набирал ванну, раздевался и скользил в кипяток. Я купил радио, включил его и поставил на полку раковины. Я никогда его не включал. Иногда я пытался потеряться в плитке ванной, как я это делал в стене библиотеки, но выцветший цветочный узор и коридоры темной грязи портили необходимую белизну. Вот тогда мой разум блуждал, вращаясь по все более узкой орбите, как вода в сливе, приближаясь к центру идеальной тьмы. Там не было ничего хорошего: только страдания, взаимные обвинения и медленно подкрадывающееся безумие.

Но я не мог удержаться от того, чтобы не исследовать эту тьму, так же, как я исследовал бы сгнивший коренной зуб языком. И рано или поздно я исследовал бы ее достаточно глубоко и снимал бы достаточно слоев, чтобы в итоге кричать, кричать и биться в воде, а мои беспалые ноги стучали по фарфору, в то время как мой сосед стучал кулаком в стену, приказывая мне заткнуться.

Один и только один раз я обнаружил, что держу радио перед лицом, красные цифры 12:00 мигают в шести дюймах над водой. Шнур был черным с белой полосой по всей длине, а наклейка возле вилки гласила: ВНИМАНИЕ: ЧТОБЫ ПРЕДОТВРАТИТЬ ПОРАЖЕНИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ТОКОМ, ВСТАВЬТЕ ШИРОКИЙ КОНТУР В ШИРОКИЙ РАЗЪЕМ И ВСТАВЬТЕ ПОЛНОСТЬЮ. Я включил его. "Sweet Dreams" группы Eurythmics. Затем моя рука опустилась, пока пластиковый корпус радиоприемника не пробил воду, и внезапно голос Энни Леннокс зазвучал водянисто, а из отверстий динамика поднялись маленькие пузырьки, чтобы лопнуть на поверхности ванны. Я задавался вопросом, сколько времени потребуется воде, чтобы найти ток...

...и, наблюдая, как эти маленькие пузырьки прокалывают поверхность воды, я вспомнил время в джунглях, в те короткие тихие моменты, предшествующие схватке.

Трипвайр спросил:

- Сержант, как вы думаете, если мой билет будет пробит, я попаду в Aд?

Первой моей реакцией был гнев:

- Черт бы побрал эти слова. Никто не получит свой билет пробитым.

Затем, после перестрелки:

- Мы солдаты, сынок. Солдаты не попадают в Aд. Солдаты убивают других солдат. Мы находимся в ситуации, когда все участники знают ставки. И если ты собираешься принять эти ставки, ты должен делать определенные вещи. Сама простота. Мы солдаты. Мы следуем кодексам. Приказам. В этом есть достоинство. Честь. Так что нет, сынок, ты бы не попал в Aд. Солдаты не попадают в Aд...

...а затем моя рука взлетела вверх, радио вырвалось из воды, перевернувшись и разбившись о стену.

Солдаты не попадают в Aд.

Но, может быть, трусы попадают.

На следующий день я проснулся в свое обычное время и пошел в библиотеку. Я схватил раздел "Мировые новости" и сел в свое воняющее мочой кресло.

И вот тогда я это увидел.

Заголовок гласил: "Ирано-иракская война: кровь на улицах Кувейта". К нему прилагалась цветная фотография на четверть страницы; уличная сцена. Дорога представляла собой узкую полоску грязи, утрамбованную бесконечной процессией ног и шин скутеров. По обе стороны стояли приземистые здания - или, точнее, их останки. Они напоминали песчаные замки, смываемые надвигающимся приливом. Куски кирпича были разбросаны беспорядочно, осыпающиеся стены были изрешечены пулевыми отверстиями. Слева на искривленном флагштоке развевался потрепанный и обугленный иракский флаг.

Два тела лежали среди обломков. Их конечности были согнуты под углами, которые были бы физически невозможны, если бы они были живы. Вокруг одной из голов было неровное кольцо, окрашенное в чуть более темный оттенок, чем красная грязь, на которой она лежала. На переднем плане справа юноша лет четырнадцати присел за перевернутым джипом. Он стрелял из АК-47 по чему-то или кому-то за кадром.

Если бы это было все, что изображено на фотографии, я бы перевернул страницу.

Но это было не так.

Одинокая фигура стояла в дверном проеме разрушенного здания. Он не сгорбился и не съежился; вместо этого он прислонился, небрежно засунув одну руку в карман, к дверному косяку. Это была поза, предполагающая полный комфорт и непринужденность: режиссер наблюдает за тем, как мастерски срежиссированная последовательность действий разыгрывается сама собой. Солнечный свет струился сквозь воронки от снарядов в здании, окутывая его лицо приглушенными желтыми тонами...

Но нельзя было спутать копну вьющихся рыжих волос.

Или такую ​​знакомую улыбку, касающуюся уголков этого изящного приподнятого рта.

Или этот холодный, красный, совершенно бесчувственный взгляд.

Ответ. Хаос.

Две эмоции охватили меня, резко противоречащие друг другу: ненависть и любовь. Ненависть к Ответу, или кем бы он ни стал, и, на более высоком космическом уровне, ненависть к любым силам, которые работали, чтобы сделать необходимыми такие реальности, как война, насилие и зло. Но, неожиданно поднявшись на гребень волны, возникла противоположная эмоция.

Любовь.

Это слилось в моей голове со всей сокрушительной тяжестью прозрения: я любил этих людей. Стрелка и Слэша, Прицела и Трипвайра и Зиппо - любил. В этом признании не было никакого стыда, только непоколебимая уверенность, что я должен любить их. Это не была любовь мужчины к женщине или отца к своему ребенку. Это стихийная любовь, любовь, выраженная в глубине костей, крови и души. Любовь, которую я чувствовал к этим людям, была обусловлена ​​обстоятельствами: элемент выбора не существовал для нас.