Заповедник - Патрик Лестевка

в тени, каждый угол и изгиб которого так сильно отталкивают свет, что кажется, будто кто-то взял ножницы и вырезал его, его полную черноту, из света. В черной дыре, образующей его голову, слева, зловеще светится красная яма. Я слышу этот голос, такой знакомый и в то же время совершенно нечеловеческий, и этот голос говорит: Миру нужно немного Xаоса...

И вот тогда я начинаю кричать. Долгие, душераздирающие крики, такие громкие, что я охрипну на следующее утро. Я никогда так не кричал, ни до, ни после. Наступал рассвет, а с ним и чувство унижения и стыда... но в те первые несколько ночей стыду не было места. Ужас был королем тех ночей.

Иногда ко мне приходила Вера. Она прижимала холодную ткань ко лбу, а мои руки обнимали ее за талию и притягивали к себе, нуждаясь в ее тепле, постоянстве и сладком, чистом запахе. Я помню, как говорил ей что-то между рыданиями и криками: признания, я думаю, во всех ужасных вещах, которые я сделал другим, о людях, которых я убил, некоторые из которых заслуживали этого, но большинство из них просто находились не в том месте и не в то время или чьи идеологии не совпадали с идеологией моего правительства. Признания человека, который чувствовал, что его цель на этой Земле - вести других к смерти.

- Тссс, - говорила Вера. - Теперь все в порядке.

Однажды, когда стало совсем плохо, она поцеловала меня в лоб, а потом еще раз в щеку. В этом жесте не было ничего сексуального: просто один человек утешал другого человека самым существенным образом, который он знал. И это большой мир, понимаете? Большой, ебанутый мир. Но именно такие поступки - самые краткие и инстинктивные проявления доброты и тепла - каким-то образом делают его немного меньше, немного безопаснее и немного красивее.

Они отпустили меня в канун Рождества, думая, что должно быть место, где я бы предпочел провести праздники. Рождество я провел в автобусе "Грейхаунд", проезжая через Саскачеван. Рождественский ужин состоял из горячего сэндвича с гамбургером на стоянке грузовиков за пределами Реджайны. День подарков застал меня в Питтсбурге, стоящим перед тем же почтовым ящиком, где месяц и целую жизнь назад я получил письмо, которое привело все в движение.

Я вставил свой запасной ключ и открыл ящик. Мое сердце замерло.

Еще одно письмо.

* * *

Капитан фрегата спускается с мостика, чтобы сесть со мной. Он старше, возможно, ему шестьдесят, его акцент невозможно определить. Некая печаль выражается в морщинах вокруг глаз и в форме его рта. Мы достигли негласного соглашения: наше прошлое принадлежит нам. В руках он несет серебряную флягу и две маленькие чашки. Он ставит чашки на палубу между своих раздвинутых ног и наливает в них до краев. Он протягивает одну мне. Мы чокаемся краями, и он говорит:

- Желаю тебе жить в интересные времена, друг.

- И тебе.

Ликер очень мягкий и оставляет на языке привкус жженого лимона. Он наливает еще одну чашку. Я не протестую. Он знает много людей в Сирии. Это тот тип людей, с которыми мне нужно познакомиться. Он говорит, что они продадут мне все, что мне нужно - автоматические винтовки, ракетные установки, ракеты "Стингер" - и предоставят мне безопасный проход в Ирак. Он сказал, что они будут сражаться вместе со мной, если дело - и цена - будут правильными.

- Удивительно, - говорит он, - какую лояльность можно купить за американские доллары.

Я сказал ему, что мне не нужно, чтобы кто-то сражался рядом со мной. Я повел достаточно молодых людей по этой тупиковой дороге. Это последний раз, когда я пойду на войну, и я пойду один.

* * *

Конверт в почтовом ящике был белым, а внутри лежала небольшая полоска бумаги. На нем были напечатаны два набора цифр. Один из них был номером телефона; префикс -011 идентифицировал его как европейский. Другой представлял собой строку из восьми цифр.

Я перешел дорогу к телефонным будкам и набрал номер. Автоматический оператор сказал мне, сколько монет нужно вставить. Раздалась серия далеких щелчков и еще далеких щелчков, и после одного гудка приятный женский голос сказал:

- Международный банк Стокгольма, чем я могу вам помочь?

- Я... я не знаю, - сказал я.

Женщина рассмеялась.

- У вас есть ваш номер доступа?

- Нет, я...

Затем я увидел полоску бумаги в своей руке, восьмизначную строку под номером телефона. Я прочитал ее.

Послышался звук постукивания по клавиатуре. Затем:

- Хорошо, мистер Грант, как я могу удовлетворить ваши потребности - вы будете снимать деньги?

Я почувствовал себя так, будто меня ударили ножом в живот. Я уперся рукой в ​​изуродованное оргстекло будки.

- С-сколько у меня есть?

- Пять миллионов долларов, - сказала она. - Сейчас немного больше, с процентами.

Я пошатнулся и упал вперед, ударившись головой о будку. Трубка выскользнула из моих пальцев и покачнулась на гибком металлическом шнуре.

Далекий, металлический голос:

- Мистер Грант? Вы в порядке?

Это было единственное обещание, которое эта хрень когда-либо сдержала, и оно знало, что ранит меня сильнее любой пули. Последний грязный трюк.

Я успокоился и снял трубку.

- Я здесь.

- Все в порядке? Звучало как...

- Я в порядке. Трубка выскользнула.

- Хорошо. Теперь, не хотите ли вы сделать...

- Снятие. Да, я бы хотел.

- И сколько вы хотите?

- Всю сумму.

Я пожертвовал деньги единовременно Международной коалиции за мир во всем мире. Это было самое крупное единовременное пожертвование, которое когда-либо получала организация, и меня заверили, что оно поможет многим людям. Когда их пресс-секретарь спросил меня, кого благодарить за такую ​​щедрость, я назвал ей имена Великолепной семерки и Грозевуара. Был выпущен пресс-релиз, и эта история попала во многие газеты.

Я хочу верить, что где бы эта тварь ни была, она прочитала статью.

И я хочу верить, что ирония съела ее чертовы кишки.

Остался вопрос: что делать, когда весь мир рушится? Было достаточно трудно вернуть свою жизнь в нужное русло после Вьетнама - а теперь, после этого?

Забудь об этом.

Но я все же попытался. У меня были припрятаны деньги с работы в "Кейбанкe", и на них я снял однокомнатную квартиру возле Питтсбургской публичной библиотеки. Каждый день я вставал в восемь утра после сна без сновидений, справлял нужду, брился, одевался. Я завтракал в