Заповедник - Патрик Лестевка

Одди рухнул в откидное сиденье второго пилота. Под ним, в быстро темнеющем лесу, он увидел, или ему показалось, что увидел, Ответа.

Он стоял у подножия холма. За его спиной существа сгорбились вокруг трупа Трипвайра. Одди не мог понять, едят ли они его или просто рвут на куски и разбрасывают куски ради дикого удовольствия, которое доставляло это действо.

Ответ улыбался. Половина его лица была уничтожена, месиво костей и красной мышечной ткани, напоминавшее отборную говядину, но его рот был цел и улыбался. Он поднял руку, небрежно, дружелюбно, и помахал на прощание. Вокруг него толпились, массировались и шаркали зверства, которые заставляли многое из того, что Одди видел за последние несколько дней, оборотней, вампиров и зомби, казаться приятными мечтами. И среди них стоял Ответ, совершенно в своей стихии, с поднятой рукой, маша и маша на прощание.

Прощание - на сколько?

Одди откинулся на спинку откидного сиденья. Он ничего не сказал. Пилот ничего не сказал. Говорить было нечего. Холодный воздух проносился по кабине, и Одди неглубоко вдыхал его в легкие. Он смутно осознавал, что не может чувствовать ни одной из своих конечностей: ни одного пальца руки или ноги. Спинка сиденья и подлокотники были липкими от крови. Он задавался вопросом, умирает ли он, и будет ли это очень больно. Вслед за этим пришло осознание того, что, возможно, смерть не будет такой уж страшной вещью - после всего, что он видел и сделал, какие ужасы может таить в себе смерть?

В тысячах миль от дома и на грани смерти Одди закрыл глаза. Тепло наполнило его тело. Он осознал, что это ложное тепло, шокирующее тепло, но ему было все равно. Он просто наслаждался им, его стихийным комфортом.

Он дрейфовал вниз по черным уровням бессознательного, и, приближаясь к той последней черной реке, ему приснился сон. Сон настолько реальный, что он улыбнулся, сидя посреди этой черноты, а лес разворачивался под ним, как темно-зеленое море.

Они лежали на пляже где-то в южной части Тихого океана. Трипвайр, Прицел, Стрелок, Зиппо, Слэш, он. Они были одеты в обрезанные камуфляжи, и их молодая кожа загорела от солнца. Там стояло ведро холодного пива "Singha". Зиппо схватил горсть льда, потер им грудь и, игриво, бросил его в Прицела, чье лицо было целым и неповрежденным и широко улыбалось. Трипвайр что-то говорил, рассказывал историю, его руки описывали анимированные фигуры в воздухе. Стрелок и Слэш наблюдали за ним, указывая, смеясь. Он сидел где-то в стороне, лицом к заходящему солнцу, его мимолетное тепло покалывало его гладкую темную кожу. Хотя он не мог видеть его лица, он знал, что он тоже улыбается. Улыбался, потому что было хорошо быть с друзьями, хорошо знать, что времена конфликта сменяются временами безмятежности, хорошо знать, что шторм обязательно пройдет, а небо обязательно прояснится... хорошо найти это безопасное теплое место под солнцем.

Сидя в откидном кресле трудящегося вертолета, вдали от всего, что он знал или когда-либо заботился, Джером Грант сидел в расширяющейся луже собственной крови... улыбаясь.

6. Стойкий оловянный солдатик

Где-то в Средиземном море

12 ноября 1988, 7:54 по полудни

Когда-то я видел в себе только благородные качества Одиссея.

Мужество. Самопожертвование. Лидерство.

Теперь осталось только одно сходство:

Мы оба - единственные члены нашей команды, кто вернулся домой живыми.

Фрегат - 120-футовый, "Обезьянье Mоре", базирующийся в Ки-Ларго. Его трюм загружен восемьюдесятью тоннами каменной соли для доставки в Сирию. Капитан говорит мне, что мы находимся недалеко от южного побережья Албании, но точных долгот и широт я сказать не могу. Воды Средиземного моря имеют самый глубокий и чистый синий цвет; настолько идеально синий, что невозможно начертить изгиб горизонта, сказать, где заканчивается вода и начинается небо.

Я сижу на палубе, прислонившись спиной к переборке, и смотрю, как нос рассекает воду перед собой. Матрос приносит мне чашку турецкого кофе. Он горячий и сладкий, а его пряность покалывает мой язык. Теплые боковые ветры дуют с албанского побережья, неся с собой запах приморской торговли.

Пока судно несет мое тело вперед, медленное движение волн уносит мои мысли назад...

* * *

Пилот высадил меня на вертолетной площадке больницы общего профиля Йеллоунайф. Просто спустил меня по трапу, как мешок с грязным бельем, и я взмыл в приветливые небеса. В то время я был без сознания, хотя я помню ощущение падения снова и снова, словно рубашки в сушилке. Представьте себе удивление сотрудников отделения неотложной помощи, когда они увидели большого окровавленного черного парня, лежащего в середине нарисованной белой буквы "H", в то время как его таинственный добрый самаритянин превратился в крошечную точку в небе. Вспоминая эту сцену, я всегда смеюсь!

Они торопливо отвезли меня в операционную. Меня интубировали, вентилировали, аспирировали, удаляли кровь, даже сделали прививку - некоторые врачи думали, что на меня напали дикие животные и я заразился бешенством. Они откачали плохую кровь и закачали хорошую; я осушил банк крови первой группы. Мне сделали ЭКГ и ЭЭГ, перелили кровь, наложили швы и прижгли. У меня были аппараты, дышавшие за меня и очищавшие меня от токсинов, и, насколько я знаю, доставляли почту за меня. Время от времени я выплывал сквозь дымку, чтобы увидеть врачей и медсестер, собравшихся вокруг, свет бил мне в глаза, а их инструменты зловеще сверкали. Я отчетливо помню, как врач в синей маске сказал медсестре, стоявшей рядом с ним:

- Он выкарабкается, я должен тебе ужин.

Я хочу верить, что она заказала: Лобстер "Ньюбург"[150] и бутылку "Дон Периньон".

В других случаях я погружался в глубокую-глубокую тьму, которая давила на мое тело тяжким грузом, и я знал, что я очень близок к смерти. Не было ни ярких огней, ни играющих на арфе ангелов; к счастью, я не чувствовал запаха серы. Только эта сплошная чернота. И я думаю, что это и есть смерть: это почерневшее сознание, где, по крайней мере, какое-то время вы сохраняете некоторое понимание того, кем вы были и какой жизнью вы жили... а потом ничего.

Ззззап: лампочка перегорает.

Скажу вам вот что: она заставляет вас жить настоящим.

Я имею в виду, Carpe-блядь-diem[151], понимаете?

Когда туман рассеялся, я обнаружил себя в белой кровати, в белой комнате с окном, выходящим на заснеженное поле под небом, покрытым облаками. На минуту вся эта белизна заставила меня подумать, что я ослеп. Затем я увидел свою