Грим - Анастасия Худякова

в тяжелой старинной раме. Две боковые части триптиха отсутствовали, и Роману показалось, что без них одиноко стоящее дерево выглядит совсем уж потерянным, особенно в этой комнате, куда оно не вписывалось.

– Осталось от прошлых хозяев, – пояснил Ульф.

– Не нравится Климт?

– Меня восхищают все творцы в равной степени. Я не привередлив, так что пусть висит.

– А место? Какое место на Земле восхищает тебя больше других? Такое есть?

– Да. Флоренция.

Роман обернулся:

– Исходя из культурных соображений?

– Не только. Не видевший и не чувствовавший ее потерял необратимо много.

– Как и я.

– Мне бы хотелось показать тебе ее.

– Почему? Почему мне?

В голосе Романа появилась жестокость. Если бы он не сопротивлялся правде, понимание пришло бы уже давно, и он знал это. Но оно же наверняка и погубило бы его. И это Роман понимал тоже.

– Потому что ты бы понял, почувствовал, – просто ответил Ульф. Каким-то образом он знал, о чем думает Роман, и приближать жестокое прозрение пока не хотел.

– Я думаю, мне пора идти.

Роман стоял, слегка ссутулив плечи. Он закрыл лицо ладонями и вздохнул, как будто смертельно устал, а когда взглянул на Ульфа, тот все так же сидел в кресле и казался печальным, как тогда на пристани, когда подсказал ему, где искать Теодору. Это совершенно ему не шло, его гордый профиль казался искаженным, чужим.

Кое-что казалось Ульфу отвратительным в людях, но, взирая на это со стороны взглядом неискушенного существа, которому чужды людские пороки и слабости, он лишь посмеивался, выстраивая в голове забавные теории, подобные тем, что всегда волновали драматургов.

Коснуться души и уйти. Ты не можешь… Не можешь, но все равно сделаешь, ведь это так по-людски.

Глядя вниз, Ульф играл свободным манжетом своей непривычно белой рубашки, которая в неярком свете хоть и казалась дымчатой, все равно бросалась в глаза.

– В этом доме ты вправе делать все, что захочешь. Это его закон. Ты ведь закону служишь?

Роман постоял на месте еще с минуту, но она показалась ему вечностью. Что-то сковывало ноги, удерживало его самого, и, сдвинувшись наконец, он чувствовал себя очень тяжелым, практически неподъемным, неповоротливым. Роман поблагодарил Ульфа, взял пальто и вышел, а хозяин дома лишь кивнул, возвращая себе прежний, привычный иронично-надменный вид, сидя в кресле у огня и вытянув босые ноги.

Роман вышел из той маленькой комнатушки, запер дверь на ключ и, уверенно двигаясь прочь, выбросил его не глядя, чтобы больше никогда не знать о том, где именно он лежит.

* * *

– Слушай, Энгер, проверь-ка для меня кое-что… Ты не в ночную? Черт, а кто?.. Да, наверно, вылетело из головы. Извини… Да нет, я сам.

Стиг Баглер сбросил звонок, прервав его в своей обычной манере. Он никогда не тратил свое и чужое время на две вещи: оправдания и извинения. Заглушив мотор и сидя в абсолютной темноте, резко рассекаемой лишь светом от экрана, он набрал другой номер.

– Хайд, это Баглер. Мне нужно, чтобы ты кое-что проверил… Да… Итак, мне нужно знать, кому принадлежит дом по Герман Гранс Вей, 25. Сейчас… Конечно, жду.

Он устало откинул голову на спинку сиденья, едва слыша, как в трубке возится Артур Хайд, и вгляделся в силуэт дома впереди, надежно скрытый непроходимым, запущенным лесом. Это место показалось Баглеру диким, и чем дольше он ждал, тем сильнее ему хотелось убраться. С тех пор как уехал от Теодоры, он действовал как будто под чью-то диктовку. Вероятно, отдаться работе целиком было его способом уйти от боли. Он не хотел признаться себе в том, что проиграл. Упрямство погнало его в темноту, прямиком за чужим автомобилем. Баглер сам не знал, что надеялся найти. Хотел ли уличить соперника во лжи и измене? Хотел найти хоть слабенький, но козырь? У него подрагивали руки, как будто он уже был пьян.

– Э-э… герр Баглер, вы здесь? – Голос Хайда вернул его в настоящее, но не вытащил из тьмы.

– Слушаю.

– Дом пуст. По документам он принадлежит старику, гражданину Швеции, но тот скончался и завещания не оставил, так что дом будет передан в распоряжение округа.

– Понятно… – Баглер задумался, не завершив разговора, так что снова раздавшийся голос Хайда спустя несколько минут напугал его. – Это все, Хайд, спасибо.

Баглер еще долго вглядывался в лес и дом со светящимися окнами. У него замерзли пальцы ног и рук, так что даже думать уже становилось больно. Он завел мотор и отъехал. На трассе в этот час не было никого. Только снег. И ветер, который бросался на стекла диким зверем. Двигаясь сквозь тьму, которая казалась осязаемой здесь, за городом, он размышлял, куда поехать теперь. Домой хотело лишь уставшее тело, разум же громко протестовал, потому что не желал более находиться в тишине. В тишине ему было больно. В паб он тоже не поехал. Слишком много незавершенных дел ему этого не позволили. Так что, когда Баглер въехал в город и свернул к управлению, дежурившие не слишком удивились его появлению. Он часто оставался здесь на целые сутки. Баглер прошагал по коридорам, заперся у себя в кабинете и, просидев полчаса с чашкой чая на коленях, включил компьютер и стал в очередной раз просматривать материалы по делу Полссона, выискивая слабые места и неточности, но думая совсем о другом, до тех пор, пока не настал новый день.

4

Ступая по мосту не слишком твердым шагом из-за страха поскользнуться, Теодора в который раз пожалела о своем решении пойти на работу пешком. Она могла бы взять такси или воспользоваться автобусом, но поначалу дорога не казалась такой опасной – она решила, что прогулка ей не повредит. На самом же деле Теодора просто наказывала себя за вчерашнее. Из головы не выходили текст анонимного сообщения и утренний разговор с Баглером. Как бы ей ни хотелось признавать это, но неприятный визит Полссона, недвусмысленное сообщение и реакция Баглера, которая ясно дала понять, что ситуация нешуточная, напугали Теодору. Она позвонила ему, чтобы рассказать о сообщении, потому что теперь все это действительно походило на шантаж, а следователь должен знать о нем. Вероятно, Теодора ожидала, что Баглер отмахнется, ведь Полссоны не казались ему ни опасными, ни хитроумными. Но он просто рассвирепел. Ступая по белому, еще не утоптанному снегу на тротуаре, Теодора подумала о том, каким пустым прозвучал его голос в трубке до того, как он узнал причину ее звонка. Теодора предположила, что ее недвусмысленные отношения с Романом – вчерашнее