Опасное наваждение - Натали Питерс

Он закрыл глаза и откинулся назад в кресле, а я тихонько напевала ему цыганские песни о любви и жизни.

Между тем на улице перед моим домом собиралась толпа для очередной демонстрации.

Глава 11

РЕВОЛЮЦИЯ

– Боитесь, баронесса? – Мы с Ференцем Листом стояли за кулисами нового оперного театра короля Людвига – величественного здания, расположенного рядом с королевским дворцом.

– Как вы думаете, мсье Лист, можно умереть от страха? – Никогда о таком не слышал, но, думаю, это возможно, – рассмеялся Лист.

– А вы не нервничаете?

– Ни капельки. Я сегодня простой аккомпаниатор. Это вы звезда сегодняшнего вечера.

– Но именно сегодня зрители впервые услышат ваши «Пять цыганских песен», а также сонеты Петрарки, – напомнила я ему.

Мы ждали, пока зрители немного успокоятся. Воздух в зале был буквально наэлектризован, в публике ощущалось сильное возбуждение, все ожидали чего-то совершенно необычного. Через дырочку в кулисах я видела сидевших в первых рядах пышногрудых матрон и затянутых в мундиры военных, приземистых банкиров и увешанных драгоценностями герцогинь. Однако там и тут мелькали люди, которых явно не интересовал интерьер театра или программа концерта. Они выглядели здесь чужаками и, несомненно, преследовали лишь одну цель – сорвать мою премьеру.

В то утро газеты вышли с крупными заголовками: «Нам нужны новые железные дороги, а король строит нам оперный театр! Необходимо улучшить водоснабжение в городе, а король пичкает нас искусством! Требуется сильный лидер, опора нации, чтобы пережить сотрясающие континент бури, а король представляет нам своего «милого друга»!» Автор одной из статей заканчивал свой опус такими словами: «Не забывайте уроки Бастилии!»

Этих приготовлений было достаточно, чтобы занервничала даже храбрая цыганка.

Ровно в восемь часов огромные газовые люстры были потушены и подняты к потолку, чтобы не загораживать вид с галерки. Людвиг любил технические новинки, и оперный театр был просто напичкан ими. Публика встала, приветствуя короля, затем все сели.

Лист расцеловал меня в обе щеки. – Я не стану желать тебе удачи, – сказал он, – она и так благосклонна к тебе. Вместо этого я пожелаю тебе спокойствия и выдержки. Спой, как ты умеешь, и покажи им, кто ты есть на самом деле.

Занавес поднялся, открывая огромную сцену, на которой стоял только рояль. Глубоко вздохнув, я расправила плечи и не спеша вышла на сцену. Лист следовал за мной. Нас встретили вежливые хлопки: любовь к Ференцу в Мюнхене несколько ослабла из-за его дружбы со мной. Я дала зрителям несколько минут, чтобы они успели обменяться впечатлениями о моем росте и внешнем виде, а также о бриллиантах, которые сверкали в этот вечер у меня на шее и на запястьях. Сегодня я надела простое бледно-голубое бархатное платье с широкой юбкой и скромным декольте. Волосы были заплетены в косы и уложены короной на голове. Лист заметил, что я выгляжу очень элегантно.

Шум постепенно стихал. И вдруг с разных сторон послышались громкие крики и топот. Я шагнула к рампе.

– Я не стану петь, пока этих людей не удалят отсюда, – твердо объявила я. – Я не стану петь, пока не наступит полная тишина. И я готова ждать хоть до полуночи.

– Шлюха! – завопил один из зачинщиков беспорядка. Словно по сигналу, остальные тоже начали выкрикивать оскорбления: «Не допустим королевскую шлюху на нашу сцену! Убирайся из театра, проститутка! Проваливай из страны, русская шпионка!»

В зале мгновенно появились полицейские в форме. Они поднимали подкупленных бароном людей и силой выводили их. Я молча ждала, пока все это закончится. Казалось, полиция прекрасно знала, кого надо арестовывать и где сидят эти люди. Я подозревала, что король Людвиг заранее побеспокоился о том, чтобы концерт прошел без помех. Через пять минут все лишние были удалены из зала. Потревоженные зрители, некоторым из которых пришлось покинуть свои места, снова уселись. Больше не ушел ни один человек – все слишком давно мечтали увидеть своими глазами, как опозорится королевская любовница.

Я еще чуть-чуть подождала, пока не наступила полная тишина, считая про себя до ста. Напряжение в зале стало почти невыносимым. Тогда я легонько кивнула Листу, и он заиграл вступление к «Каста Дива», той великолепной арии из «Нормы» Беллини.

Мой голос плыл над залом, завораживая зрителей своей силой и красотой, обволакивая их цыганским волшебством. Каждая нота была чистой и нежной.

Когда ария закончилась, зал взорвался бурными аплодисментами, даже с галерки доносились одобрительные выкрики. Я посмотрела на Листа, который широко улыбнулся мне. Я не только не опозорилась, я выставила их всех дураками, а они, как ни странно, полюбили меня за это.

Остаток вечера прошел великолепно. Зрителям очень понравились сонеты Петрарки в исполнении Листа, но больше всего их взволновали «Пять цыганских песен», которые он написал специально для меня. Эти песни несли в себе особые чувства – радость, сожаление, любовь – и захватывали сердце каждого. Я видела, как некоторые женщины вытирали глаза. Мне и самой очень нравились эти песни, они словно родились у меня в душе; с тех пор я всегда включала их в свои концерты.

Когда где-то в середине концерта мы с Листом в очередной раз раскланивались, я случайно взглянула налево, на нижнюю ложу первого яруса. Там сидел мужчина, и, когда наши глаза на мгновение встретились, я испытала странное чувство, словно между нами промелькнула молния. Из его внешности я заметила только то, что он был светловолосым. Когда после короткого антракта мы с Листом снова вышли на сцену, ложа была пуста. Однако когда я подняла глаза на королевскую ложу, то увидела знакомую светловолосую голову рядом с седой головой Людвига и решила, что это тот самый человек. Вскоре он вернулся на свое место.

Я стояла на сцене, слушая аплодисменты зрителей, купаясь в теплых волнах их обожания, и вынуждена была напоминать себе, кто я такая на самом деле: Рони-цыганка. Попрошайка. Воровка. Брошенная жена авантюриста и игрока. Я понимала, что любовь зрителей недолговечна, но как она была прекрасна! И, улыбаясь и кланяясь, я говорила себе, что это намного лучше, чем просить милостыню на улицах Одессы.

Лист был настоящим артистом. Он не один раз поклонился мне и поцеловал мою руку, бормоча, какая я замечательная. Публика вызывала нас на «бис», и Лист заметил, что едва ли смог бы заслужить подобное признание, если бы выступал один.

В тот вечер я еще один раз увидела того светловолосого мужчину – когда покидала оперный театр вместе с Ференцем Листом. Мужчина стоял в стороне от толпы, запрудившей площадь перед театром. Его было легко заметить, так как он возвышался над большинством низкорослых баварцев. Наши глаза снова встретились, и я еще раз ощутила, как что-то пробежало между нами.