Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

Так, например, в одну какую-нибудь пятницу приносилось известие, что один из протеже Греча взял как бы на подряд все переводы с французского языка, раздаваемые редакторами, как общими, так и частными, гуртом или огулом, уже не по 100 (ассигнациями) рублей с листа, а по 70 только, отдает же их другим лицам за 50 рублей, удерживая себе за комиссию 20 рублей. Эти же другие передают третьим и так далее, до того, что наконец лист текста переводится за 15–20 рублей, хотя лист втрое огромнее обыкновенного. Последние переводчики, переводившие, конечно, крайне плохо, были все очень молоденькие мальчики, добывавшие себе деньги на пахитосы, лакомства и места за креслами в театре, будучи всем остальным обеспечиваемы или в родительском доме, или в том учебном заведении, где воспитывались. М. Н. Лонгинов в статье своей, напечатанной в «Русском архиве» 1870 года, подтверждает это обстоятельство, рассказывая, что в числе переводчиков Энциклопедического лексикона были даже двенадцатилетние мальчики[677].

– Читали ли вы в Энциклопедическом лексиконе статью «Азия»? – кричал Воейков. – Она занимает пять листов, и Сенковскому уплачено за нее две тысячи рублей, считая по четыреста рублей лист, как он вытребовал по условию.

– А всю статью для Сенковского переводили с французского, с немецкого, с английского целая компания юношей и пансионских девочек, ради чести работать для барона Брамбеуса, который потом слегка гладил перевод, доставленный ему в дар, и вставлял свои разнообразные ориентализмы.

Так уверял кто-нибудь из нувеллистов.

– Вчера из любопытства под предлогом будто подписаться на Лексикон, – говорил в другой раз другой нувеллист, – зашел это я в Плюшарову контору и там встретил одного приезжего в Петербург подписчика на Лексикон. Рассказывал он, что у них в Вологде очень жалуются на плохое получение обещанных книг, которые являются не вовремя, да и, явившись, не удовлетворяют ожиданиям.

– Легко им там толковать, – замечал Карлгоф, Розен или вообще кто-нибудь из нейтральных, – легко, ничего не зная, не ведая, как здесь трудно возиться с цензурой. Говорят, третий том два раза был задержан цензурой, бог знает из-за чего только.

– Цензура цензурой, – замечал Воейков, – а уж это не цензура, коли содержание книг не удовлетворяет ожиданий читающей публики.

– Трудно, – объясняли великодушные рыцари, истинно великодушные и бескорыстные, потому что они в деле Лексикона не принимали ни малейшего участия, – трудно, право, трудно угождать нашей публике, некоторые члены которой да не то что отдельными единицами, а целым уездным обществом претендуют за то, что город Александров описан очень подробно, город же Алексин, напротив, чрезвычайно кратко. В описании города Александрова поименованы владельцы некоторых городских домов даже, и это заставляет добрых людей гневаться.

– А знаете ли, почему город Александров, – говорил опять один из вестовщиков, – описан с такими излишними подробностями? Это презабавная причина, право, презабавная, и состоит в том, что из города Александрова подписчиков оказалось больше, чем из некоторых целых губерний. Градской голова тамошний сам был в Петербурге и взялся всенепременно доставить огромное число подписчиков, ежели их город, правда, очень мануфактурный, будет описан в подробностях необыкновенных: «Пусть знают другие города империи, – говорил городской александровский голова, – пусть знают все в России, каковы александровцы и их град»[678].

– Новость, новость, великая новость! – возглашал один из провозвестителей в другую какую-нибудь пятницу. – Чудеса в решете! Чудеса! Греч с Сенковским в Лексиконе решительно переругались. Кончилось даже тем, что Греч сказал Сенковскому, как говорил Иоанн Грозный князю Курбскому: «Не хочу видеть твоей эфиопской хари!»

– Эфиопская харя! Эфиопская харя! – хохотал и рокотал восторженно Воейков.

– Новый редактор Лексикона, – кричал новый вестник, – вместо Греча Шенин, бывший его помощник[679]. Но Сенковский остается во главе всего дела и всему заправлялой. Плюшар называет его «адмиралом, ведущим корабль его».

– Как бы этот адмирал, – замечал Воейков, – не навел этот корабль на подводный камень.

В следующую пятницу нувеллисты сообщили, что адмирал объявил, что он не примет руля иначе как с тем, чтобы немедленно была исключена статья г. Краевского «Борис Годунов», написанная, по его мнению, слишком в пользу этого исторического лица, в котором он, Сенковский, не признает никаких достоинств, кроме ума коварного. И действительно, рассказывали тогда, статью исключили из всех еще не ушедших из конторы экземпляров и заменили другою, написанною кем-то безгласным, чуть ли не Старчевским, под диктант Сенковского[680].

Еще в одну пятницу было, помню, рассказано, что приехал из Дерпта Булгарин, который обещает совершить с Плюшаром и с Сенковским coup d’état[681] вроде того, какой совершен был консулом Бонапартом. Это заставляет надеяться на диверсию в деле Энциклопедического лексикона, потому что Булгарина боится даже Сенковский, действовавший до сих пор с отчаянною и безнаказанною дерзостью какого-нибудь Пульчинелло из итальянского народного театра.

– Не бывать торжества папеньки Ивана Ивановича Выжигина, – завыл Воейков, стуча клюкой, – не бывать этому торжеству, пока жив старикашка Александр Федорович, сын Воейков! Как ни ненавистен мне Брамбеус, готов подать ему даже руку против Фаддея, этого перебежчика из-под всех знамен!

Так-то личные антипатии или личные симпатии, как всегда, кажется, в нашей бедной журналистике брали верх над сущностью. Как ни был я тогда молод, а все-таки мне казалось, что для того, чтобы способствовать доведению до конца такого важного предприятия, каким был Энциклопедический лексикон, надобно было принести в жертву собственные свои чувства, основанные на отношениях к различным личностям и на разных мелочных расчетах.

XIV

Я уже заметил, что не буду рассказывать все пятницы Воейкова с теми подробностями, в какие я вошел относительно первых моих посещений его гостиной, потому что это значило бы впадать в повторение ежели не одних и тех же бесед слово в слово, то одних и тех же обстоятельств, происходивших почти все в той же форме. Останавливаюсь лишь на экстраординарных эпизодах.

Прежде чем приступить к рассказу о последнем таком эпизоде, бывшем в моих глазах в конце 1836 года, т. е. в последний год жизни Пушкина, умершего, как известно, в январе 1837 года, передам то, что в одну из пятниц пред этим эпизодом сообщил пятничной компании, собиравшейся у Воейкова, один из тех вестовщиков, которые при первом своем появлении в гостиной своего амфитриона считали священною обязанностью заявлять о себе сообщением какой-нибудь новинки, могущей или не могущей явиться в журнальчике на следующей неделе. На этот раз новость состояла в том, что заступничество Булгарина за Греча по делу главного редакторства Энциклопедического лексикона улетучилось, так как Плюшар по совету Сенковского угомонил Булгарина, предложив ему значительные выгоды в издании приготовленной тогда Булгариным книги «Россия в историческом, статистическом, географическом