Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

армии — танкист. Только в броне, подвластной рукам, чувствуешь себя мужчиной, — патетически утверждал Митрофаныч, словно он только что вышел из своей родной «тридцатьчетверки». — И ты — бог войны...

— А говорят — артиллерия, — не унимался Хасан.

— Бог войны — это артиллерия в мощной броне и на гусеницах! — уверенно парировал ветеран. — Уловил?

— Уловил. Так и быть: иду в танкисты, чтобы лучше помнить свою профессию. Но когда вернусь, вы, надеюсь, сделаете меня своим заместителем?

— Сделаем, сделаем... — Митрофаныч рассматривал Хасана, словно видел его после долгой разлуки. Он уже не слышал Хасана. Он был во власти собственных воспоминаний. А память бывшего танкиста, который прошел на танке от Сталинграда до Вены, была крепка и надежна, как та «тридцатьчетверка», которую он боготворил. — Ну что ж, — вздохнул Митрофаныч, — будем провожать тебя, а потом — ждать возвращения на родной карьер.

— Ну, к тому времени вы здесь всю гору передвинете.

— Ничего, на твою долю оставим. Так что... Не забывай нас, сынок. Я с вами бывал порой грубоват. Но что поделаешь. Иначе с вами нельзя... ради вас же... Ступай. В военкомате любят точность. Не опоздай. А про танк не забудь. Чуть что — дай знать. Сам пойду ходатайствовать. Там со мной считаются.

Хасану предстоял второй крутой поворот в жизни. Он быстро привык к уверенным парням-высотникам, у которых, как пишут в газетах, «за грубыми робами бились нежные и честные сердца». С течением времени молодой водитель самосвала Хасан Дадашев стал душой этой водительской братии. Трудно было понять, за что больше любили этого «бледнолицего», иронично «умничающего» интеллигента. Ребятам нравились его смелость и неожиданная выносливость в нелегком деле высокогорного автовождения, его остроумие, которое иной раз могло перейти в довольно не безобидную насмешку. Он отличался почти спортивным азартом в соревновании. А главное, наверное, было в том, что парни успели увидеть в Хасане надежного и крепкого товарища.

Теперь предстояла разлука. Не на день, не на месяц. На два года. И с этим придется свыкнуться.

Хасан скоро вышел из состояния легкой растерянности, и его гибкая фантазия тут же переселила его из тесной Долины Ветров в еще более тесную кабину угрожающе грохочущей бронированной машины.

В общежитии еще не знали о повестке.

Азрет сидел на кровати и разглядывал свои босые ноги, а Мурадин корпел над кроссвордом — любимым занятием, как говорил Хасан, «честолюбивых бездельников».

 — Привет, старики! — Хасан повесил пиджак на спинку стула. — Какая погода в вигваме?

Мурадин поднял голову:

— Скажи, милейший, как называется вьючное животное?

— Самосвал.

— Нет, серьезно, из четырех букв.

— Ну, тогда — Краз.

— Осел! — закричал Азрет, у которого были потерты пальцы ног, что сильно действовало на его настроение и чувствительную нервную систему.

— Чего ты злишься, аксакал наш, — сказал Хасан, подойдя к Азрету. — Месяца не прошло, как получил орден, а злишься. Может, ты мечтал о Звездочке? Вот мне тоже теперь представился случай украсить свою молодецкую грудь хотя бы значками.

— Спортивными? — спросил Мурадин, откладывая журнал в сторону. — Спорт — великое дело. Но этот твой бокс — извини, это до меня не доходит.

— Надень перчатки и выйди на ринг — сразу дойдет, — порекомендовал Хасан. — Но я не на соревнования. На войну я еду.

— На границах вроде тишина, — сказал Азрет, но, когда Хасан показал ему повестку, тут же спрыгнул на пол. — Хасан, это же здорово! Но как мы теперь без тебя?

— Как-нибудь обойдетесь. На базар за витаминами будет теперь ходить Мурадин, а тушить свет на ночь поручаю вам, наш добрый отец и наставник. А то совсем обленились.

— Это серьезно? — сказал Мурадин, взяв у Азрета бумажку. — Неужели тебе доверят оружие?

— Да, друзья мои. Мне доверена высокая миссия охранять ваш мирный труд. Вот вы будете спать без задних ног, а я в это время — в стальной броне и начеку. Живите и радуйтесь два года. Этого хватит не только чтобы отдохнуть от меня, но и понять, какой будет постылой и пустопорожней ваша жизнь без Хасана Дадашева.

— Мужчиной станешь, — сказал Азрет. — В каждом джигите воин сидит. Но тебе там будет нелегко. Там твои бунтарские выходки терпеть не станут. Там дисциплина и перловая каша.

— И подъем рано утром, — добавил Мурадин, — а то и среди ночи. Я тоже прошел через это.

— Не пугайте. Быть может, именно там я раскроюсь, как... это... личность.

— Шутки шутками, а нам и впрямь будет не хватать тебя, — сказал Азрет каким-то грустным и нежным тоном.

— По правде сказать, мне тоже, — сказал Хасан, но уже совсем не шутя. Затем пропел: «Через две, через две зимы‑ы, через две, через две весны‑ы отслужу, отслужу, как надо, и верну-у-усь». А потом женюсь. И, да простят мне старшие, — заведу шестерых сыновей.

 — Будем надеяться, что они не будут похожи на тебя. А то в мире и так неспокойно, — сказал Мурадин и любовно шлепнул Хасана по шее.

— Старайтесь говорить мне только приятное. Это вдохновит на ратные подвиги, о которых я буду регулярно вас извещать.

...Во Дворце культуры пару дюжин молодых горняков провожал чуть ли не весь город. Молодые, но уже почти солдаты, сидели они за огромным столом президиума как именинники, а ветераны войны и труда, один сменяя другого на трибуне, говорили. И нелегко было понять, чего в их словах было больше — наставлений бывалых солдат или просто отцовской нежности. Наверное, поровну.

В зале сидели почти все водители карьера, отец и мать Хасана, Азрет и Мурадин. В зале не было той, которую тщетно искал Хасан. Гали не было в зале. И сотни светильников для Хасана светили не столь ярко, как для других, и слова нежные, и наставления заботливые он уже не так отчетливо слышал. Печаль тяжелым камнем давила на грудь, и трудно было дышать от этой тяжести.

Галя не приехала.

Хасан перебирал в памяти слова, написанные им в письме к любимой, и все искал ответа на вопрос, что помешало ей приехать.

На другой день в Нальчике он даже отважился попросить у военного начальства позволения съездить в Баксан и вернуться через час.

— Отправка через пятнадцать минут, — холодно ответил капитан и добавил уже не по-военному: — Не волнуйся,