Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Дмитрий оглянулся на Тимофея Васильевича.

— Заворачивают беглецов! — пояснил Тимофей Васильевич.

Намело метелью сугробы, пешие бегут от конных в сугробы, да от конного как убежать? Кто-то успел проскочить на середину реки, рязанские конники зашли в обход. Но тут уже к московскому берегу ближе. Князь стегнул коня и поскакал вниз, с обрыва на лед.

За князем воеводы и стрелки. Рязанцы увидели, как с московского берега скачут к ним навстречу воины, повернули коней и погнали прочь.

— Куда, князь? — спросил Тимофей Васильевич, нагоняя Дмитрия.

— Туда! — указал Дмитрий на рязанский берег.

Вельяминов отстал и пристроился к Боброку.

— Надо удержать князя, кабы беды не было!

— Не случится беды!— уверенно ответил Боброк.

Боброк поднял над головой шестопер. То было знаком внимания для стрелков. Шестопер качнулся чуть влево — из общей лавы двух сотен отделились, забирая влево, полсотни стрелков. Качнулся шестопер вправо — тож и вправо начали забирать полсотни стрелков. Шестопер замер над головой Боброка — сотня стрелков начала разворачиваться полумесяцем. Высекая ледяные искры, конь вынес князя на берег. Боброк, Пересвет, Родион, Железный и Капуста не отставали от князя ни на шаг.

— Почто воюете, воины, со смердами?— спросил Дмитрий у всадника на белом коне, в приволоке из лисьего меха.

То был Олег, князь рязанский. Олег угадал в юноше московского князя.

— Ты возрос, княже?— ответил Олег, подчеркивая разность в возрасте.

— Старому не молодиться, юному стареть!— сказал Дмитрий. — Зван ты, Олег, на свадьбу. Я рад тебя видеть!

— Ты моих людей сманиваешь! Не по-соседски!

Около  Олега топтался  на коне  косоглазый  старик Епифаний Коряев. Давно у него накипело в душе на Москву.

— Людишек-то сманивать неладно! Людишек за нами Орда числит, а Москва их Орде не кажет!

Дмитрий мельком окинул недобрым взглядом Епифания, поднял глаза на Олега.

Меж тем рязанская дружина закинула петлей Дмитрия, его стражей и воевод. Мигни Олег, дружинники в два шага замкнут петлю, и Дмитрий окажется в рязанском полоне.

Неуловимое движение булавы Боброка вправо и влево. Сотня стрелков сдвинула рога полумесяцем.

— Что нам тут на юру спорить, Олег?— сказал Дмитрий.— Едем ко мне, град Коломна — светлый город. Сядем за стол!

И тут не вытерпел Епифаний:

— Негоже нашему князю идти на поклон!

— Как тут у вас, в Рязани? Бояре за князя говорят или князь за бояр?

Олег замешкался с ответом, намерившись сказать что-то резкое, да не подвертывалось слово. Дмитрий вдруг протянул руку, схватил Олегова коня за уздечку и погнал своего коня под обрыв, увлекая за собой Олега. Перед рязанскими дружинниками сомкнулся полумесяц конной сотни стрелков.

Князья скакали по льду через реку. Видно было, что Дмитрий отпустил уздечку, что Олег рязанский скачет по своей воле.

Мелькали лица старцев, бояр, стариц, монахов, каких-то обрядчиц, падал хмель, тут же и обмораживаясь на морозном воздухе, звенело серебро в боярских шапках, заплетали под причитания и плач девичью косу, облачили в розовую парчу на венчание. В церкви не смела глаз поднять на князя, пронзили его черные глаза, обожгли, сердце возрадовалось, что красив, ласков, строен, воин — князь.

Власть пьянит. Евдокия еще не отведала власти, но краем глаза успевала замечать, что юный ее князь говорит твердо, слушают его покорно, склоняются головы и князей и бояр, хоть и безбород князь, а бояре и князья бородаты.

Прятали невесту до часа, пока в храм приехали, в храм вошла в свадебном облачении. Сверкнули радостно глаза жениха, понравилась. Обжег взглядом — любить будет, а то самое страшное, коли не но сердцу жена, тогда мука, тогда тоска, тогда монастырь в конце...

Оковал их пальцы золотыми кольцами коломенский владыка Герасим. Из церкви ехали рядом, в одном возке. На улицах толпы, падает хмель, падает серебро инея на возок.

Князь гладил ее пальцы своей нежной рукой и шептал:

— Какая ты красивая! Люб я тебе?

Князь поцеловал ее ладонь, поцеловал пальцы и вдруг, охватив за плечи, прижал к себе и выпил слезы с глаз поцелуями...

Гридница в хоромах коломенского тысяцкого Тимофея Вельяминова не вместила гостей. За большим столом великий князь и великая княгиня. По правую руку от Дмитрия ближние его родичи, а за ними воевода большой и старшие бояре.

По левую руку от Евдокии — ее родичи, отец, мать, братья, суздальские князья да бояре.

А на том, на другом конце стола, самые почетные гости, два великих князя: тверской Михаил и рязанский Олег.

Столы в других гридницах, в теремах и покоях, па улице на морозе, под красным солнцем, под инеем, дубовые столы для коломенских жителей, для посадских и торговых людей, для дружины.

Стол дубовый прогнулся под тяжелыми блюдами, под тяжестью золотых и серебряных кубков, под звенящим и прозрачным хрусталем, что привозили гости сурожане из фряжских земель. Лебеди и рыбины в рост человека стыли на блюдах. Обносили медом гостей, вельяминовские холопы с ног сбились, бегая в погреба и в дальнюю кухню, где метались, как в аду, повара. Ночь не разогнала гостебища. На улицах мерцало пламя факелов, горели костры.

Звенело серебро, тянулись к князю с кубками, с турьими рогами, славили молодого, славили молодую, а иных уже выносили на руках, кому хмель отнял ноги. Все плыло, все тонуло в тумане, обмерла бы княгиня молодая, если бы не держал за руку ее юный и сильный супруг. Как в рваных клочках сна, как видения, возникали и исчезали люди, лились и перемешивались их речи. Звенели струны на гуслях. За полночь пир начал утихать. Старшие бояре, что следили за обычаем, объявили, что пора вести молодых в опочивальню.

Закрылась тяжелая дубовая дверь, окованная медью. Князь заложил засов. В красном углу горела ярким языком лампада, освещая темный лик Спаса, каким видела его Евдокия на черном стяге московского князя, когда он встретил ее у ворот Коломны. В кованом подсвечнике горели три свечи. Мягкие медвежьи шкуры скрадывали шаги, печь дышала жаром. Голубой полог над ложем расшит звездами. Дмитрий скинул с плеч горностаевую приволоку, взял со столика подсвечник с горящими свечами.

— Дай я тебя разгляжу! — сказал он, улыбаясь. Евдокия закрыла лицо руками, князь отвел ее руки и усадил в кресло. Сел у ее ног, поставив подсвечник на пол.

— Как жить будем, сероглазочка? Как муж с женой или как князь с княгиней? Я полюблю тебя, ты красивая! Не знал я, что ты такая! Для Москвы, для княжества сватали, но надеялся, что так по сердцу придешься!