Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Настоятелями в тех монастырях ученики Сергия.

— Молитва не в церкви доходит до господа!— наставлял их Сергий.— Всякому злу начало — праздность. Когда проводим жизнь в лености и спим праздною мыслью, враг древний, лютосердый, браннолюбивый враг и разбойник нападает на небрежных и мало-помалу лишает их добродетели. Он не перестает пускать злобные стрелы и возмущать тело смирения нашего, уязвляя нас страстями, чтобы отвести от назначеного нам дела, чести и благодати.

Учил Сергий, что в поте лица своего, распахивая под посевы землю, собирая урожай, выпекая хлеб, человек возносит молитву более доходчиво, чем во время церковной службы. Уходя на Устюжну, на Белоозеро, в угличские леса, монахи раскорчевывали лес, рубили своими руками кельи, ставили церкви, а потом приходили к ним кузнецы и рудознатцы. Вокруг монастыря раскидывались селения, миряне мешались с монахами. Монах редко, только по большим службам в праздники, облачался в свое одеяние.

Рудознатцы, посланные Сергием на Устюжну, собирали руду по болотам. Железо веками накапливалось на торфяных заберегах, бродили люди и собирали красные осадки, из них плавилось железо, а потом уже ложилось на наковальню. Собирали трудно, собирали в глухих нетронутых озерах. Мало. Пошли на Каменный пояс. Слух шел давно, что там руду можно выбивать из земли кайлой. Нашли руду. А как ее доставить с Каменного пояса на Устюжну? Зимой везли на санях, сбивая обозы по тридцать, по сорок подвод. Каждый подводчик — сам воин, оружие своей работы. Самострел со стальным луком, в колчане железные стрелы. Копье, щит, меч и топор. Обучены строю, обучены не рассыпаться в рукопашную, а стоять стеной перед наскоком врага и разить железными стрелами. Дальний путь лежал лесами мимо городов и сел. На привалы становились в лесных сторожках. Оберегали сторожки, клали запасы овса для лошадей, мясо для подвозчиков. Летом путь по сухому закрывался, гнали лодии и ушкуи по реке Белой, по Каме и Ветлуге, тащили волоком.

Брели людишки с южных окраин из-под Орды на север: и зимой, и летом, и днем, и ночью не иссякал поток. Готовили в тишине, в великой тайне великое дело. Слава о них забудет, пройдет мимо, слава останется с теми, кого они вооружат. Град каменный Москва поднимается на глазах, всем виден, о болотных рудознатцах, о кузнецах и оружейниках, что денно и нощно стоят у раскаленных горнов, кому ведомо? А без них не быть началу всего дела, без них не с чем выйти на битву с Ордой.

Василий Михайлович сложил крестное целование Михаилу тверскому и прибежал со своей женой княгиней Еленой в Москву. Бил челом Дмитрию Ивановичу на Михаила тверского: гонит, дескать, из Кашина. Князь Дмитрий призвал митрополита.

— Кто более нужен Москве? Князь Михаил непокорный в Твери или наш близкий князь Василий?

Митрополит ответил:

— Князь Василий!

— Почему же владыка тверской отправил Михаила, а не Василия?

— Владыка тверской крестил Михаила, то его крестник!

— А слушает ли епископ тверской митрополита всея Руси?

Митрополит улыбнулся.

— Князь, то нехитрая загадка! Епископ слушает митрополита, когда князь московский того захочет!

Дмитрий отправил боярина Морозова с хитрым наказом в Тверь.

— Скажи моему брату Михаилу: обидно Москве, что в Твери два князя! Князь Василий Михайлович кашинский идет в мой удел. Хочет ли брат Михаил мира с Василием и с Москвой или отдает миром Кашинский удел Москве? Зовет его митрополит и заверяет, что суд будет праведным. Пусть и владыка Василий сопроводит в Москву тверского князя!

Михаил задумался над приглашением московского князя. Ехать или не ехать? Не ехать, стало быть, отказаться от Кашина в пользу Москвы. Михаил собрал бояр, позвал в Москву владыку Василия.

Шли три дня. Князь и бояре верхом, владыка Василий в возке. Возок сверкал золотыми узорами. Бояре, дабы не возгордились москвичи над тверичанами, не глядя на жаркое время, в турских шубах и горлатных шапках. Шубы шиты золотом и серебром, воротники бобровые, застежки золотые. Сверкая роскошью и золотом, вошли тверичане в ворота, где Спас на бору, к красному крыльцу шли неспешно, не роняя величия. В гридницу вошли, не кланяясь, как равные к равным.

Князь Дмитрий Иванович сидел на отцовском кресле, по правую руку от него митрополит всея Руси Алексей, по левую — великая княгиня Евдокия, дочь суздальского князя.

Князь Михаил Александрович остановился посреди гридницы. Бояре московские не встали. Князь Михаил сделал еще один шаг к Дмитрию, как бы вызывая его на середину гридницы, но Дмитрий не шевельнулся. Раздался его голос:

— Здравствуй, брат! Спаси тебя бог! Мы рады, что ты пришел к нам на суд!

Государь так встречает своего вассала, так Ольгерд принимает во дворе своих подручных князей и польских шляхтичей. Михаилу нестерпимо величие Дмитрия, нет за ним славы и могущества Ольгерда. Если же подражает величию ордынского хана, то смеху достойно. Первым порывом было повернуться и уйти, не послушался порыва, взяло верх любопытство узнать, что замыслили в Москве на Тверь. Владыка Василий подошел под благословение митрополита.

Василий сделал два шага к Дмитрию, Дмитрий встал принять благословение тверского владыки. Михаил подошел к митрополиту. Принял благословение, поцеловал крест, но к Дмитрию шага не сделал, остался около митрополита, как бы подчеркивая, что пришел к святителю русской церкви, а не к князю московскому.

Дмитрий сказал:

— Нам бил челом великий тверской князь Василий Михайлович за обиды князя микулинского.

— Брат Дмитрий!— перебил резко Михаил. — Ты ошибся! Великий князь тверской я, у меня ханский ярлык, и ты говоришь против великого хана!

— Ярлык на великое княжение имеет и князь Василий! Василий получил ярлык от великого хана Бер-дибека, и с тех пор нет в Орде великого хана, а есть трое-ханство. Будет у тебя ярлык от великого хана, и мы склоним перед тобой голову, князь микулинский.

Нет, не думал Михаил так легко ставить себя на суд московскому князю. Не оговорено, не поряжено, кто судит и о чем судит. Воспалился сердцем, и в голубых глазах может вспыхнуть ярость до белого каления. Нет, не на братский суд позвал его Дмитрий, тут хоть соловьем заливайся, хоть ястребом кричи, приговор вынесен заранее.

— Когда мой отец бил Шевкала, сына Дедюни, что Русь разорял и поганил, что рать навел, от которой стон шел по русской земле, твой дед, Иван Данилыч, привел Орду на Тверь! Ты млад, Дмитрий, неведома тебе правда! Шевкала прислал в Тверь хан Узбек! Чьими молитвами напустил хан Узбек разорителя и грабежника?