Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

— Крестины, князь! У Игната рязанца, пришлого огородника и бортника, сын родился! А велел я его женке Матрене в год по сыну приносить московскому князю за все милости к людям пришлым!

— Заказ труден, боярин! А ежели девки будут прибывать?

— И девка бабой будет, и она сынов народит!

— Где рязанский Игнат?— спросил князь и глазами поискал. Озорно поблескивали черные глаза из-под куньей шапки.

Игнат ступил вперед, но его легко отстранила Матрена.

— Пожалуй, князь батюшка, за здоровье твоего нового воина Андрея чашу медовухи выпить!

Боярин сердито зыркнул на Матрену. Но на нее нельзя было сердиться, только глянуть, как взгляд мягчал, больно уж ядрена была баба, так и веяло от нее бабьей силой да красотой. И князь улыбнулся на ее зов. Тронул коня к слободе.

— Отведаем медовухи у бортника! Дикий мед, он слаще садового!

За князем его воеводы и воины: Боброк, Акинфовичи, Александр Иванович, Пересвет, Капуста, Родион и Железный. Подошли к избе и стали у двери. Дверь узка, а изба тесна для таких гостей. Дмитрий с интересом осматривал избу. Нехитро, просто ее убранство. Огромная печь, врытая в землю, узкие полоски окон, затянутых слюдой, Еровепь с плечами. Дубовый строганый стол, у стола лавки. Полати на печи. На столе снедь. Выставил хозяин битую в лесу дичь: тетерку и кабанятину, глиняные миски наполнены кислой капустой, хрустящей и розоватой от моркови. Фаршированные зайчатиной тыквы, каравай ржаного хлеба, глиняные крынки с желтым топленым молоком.

— Счастлив день твоего сына! — сказал князь Матрене.— Считай меня крестным отцом.

Дмитрий опустил руку в калиту у пояса и извлек оттуда серебряный рубль. Подошел к люльке с крещеным и положил на грудку мальчику свой дар.

— Неведомо тебе, князь,— сказал Родион Нестерович,— хозяйка знатная ворожея! Не хочешь ли погадать?

— Это правда?— спросил Дмитрий.

Не застеснялась, с вызовом глядели ее синие глаза в глаза князю.

— Правда!

Дмитрий усмехнулся.

— Погадай сначала моему воеводе. А я погляжу!

— Гадать можно. О чем гадать?

— Нельзя загадывать о жизни и смерти!— сказал Дмитрий.

— Протяни, боярин, мне руку! — попросила Матрена, подойдя к Боброку.

Не боярская рука у Боброка. Широкая шершавая ладонь, жилы крепки, как тетива тугого лука. У Матрены руки не слабее, тож в мозолях, знали цену труду, держали косу, серп, мотыгу и лопату. Да вот не зашершавили так-то, как у боярина. Боброк тихо посмеивался. Гладили руки Матрены шершавую ладонь боярина. Так то ж не ладонь боярина, то ж и не руки воина, натружены они не в ратных делах. Где же мог боярин так их натрудить?

— Долго ты, воевода, не был воеводой, а простым воином!— проговорила Матрена.

Князь Дмитрий сверкнул на нее черными глазами, уловила она в его глазах удивление.

— Долго ты шел, воевода, на службу к московскому князю, не было тебе ни почета, ни богачества!— продолжала Матрена.

Дмитрий не спускал глаз с ворожеи.

— Шел ты, шел лесами дремучими, путями нехожеными, долго стоял у горюч-камня. Пойдешь направо — серый волк загрызет, пойдешь налево — коня лишишься, прямо пойдешь — и себе и коню смерть. Ты князя нашел, а князь тебя! Ты ведешь его войско, и нет тому войску ни конца, ни края. В Коломну входит первый воин, а последний еще из Москвы не вышел. А супротив войско всей Орды поганой усеяло поле, как звезды небо, и несть им числа! Мелькают молнии, звенят о шеломы мечи, трещат копья! Вижу, впереди войска скачут в белых одеждах с огненными копьями Михаил Архангел, небесный воевода, а за ним Георгий, что поразил дракона.

Князь отстранил Боброка и протянул руку ворожее.

Сказанное невпопад забудется, то знала Матрена по старым своим гаданиям, сказанное в ряд остается, вспомнится, и ее вспомнят! Полюбился ей юный князь с первого удара глаз. Замерло бабье сердце, да ить не суженый, и на коне объедет и забудет, не вспомнит. Вот ему, князю, сказать бы о всей великой нужде простых людей, о боярских обидах, о сухмени на душе от ордынских набегов! Чего же не сказать? Сам протянул на гаданье руку.

Тонкая изящная рука, мягкая, шелковистая на ней кожа. Испугалась Матрена, не оцарапает ли своими шершавыми пальцами. Прижаться бы сердцем к этим рукам. Гулял хмельной мед по жилам у бабенки, осмелела, через край осмелела. Прижалась губами к нежному пушку на руке князя, не холодным почтительным поцелуем ожгла руку юноше, а кому видно, что князь почувствовал? Как же руку милостивому князю не поцеловать, то в укор никто не поставит! Матрена делала вид, что рассматривает сплетение линий на ладони Дмитрия. Нахмурилась, головой покачала. Встретились ее синие глаза с блеском черных княжеских глаз.

— Князь батюшка! — молвила Матрена.— Никому не дано угадать будущее, а прошедшее узнать можно! Угадать наперед нельзя, распорядиться тем, что будет, можно! В норах мы жили барсуками на рязанской земле. Как задымят костры на холмах — в лес, под землю! Или гибнуть, или жить сурками! От ордынца спрячешься, от княжьего тиуна некуда укрыться! Сегодня десятину возьмет, обернется сутками и опять за десятиной. Руки обрубал, оставались поля не засеянными, огороды не засаженными, колоды пчелиные пустыми... Врозь жили князь да людишки! А когда князь да людишки врозь, кто ж людишек оборонит? Князь оборонил бы, да что он без людишек? Из людишек собирается княжья сила.

— А мне бояре говорят,— ответил Дмитрий, — мужик что лошадь, чем больше на него навалить, тем больше и повезет, а от малой ноши ожиреет!

— Правду говорят бояре! Большая кладь не малая! А ты спроси, князь батюшка, если того коня погнать, поскачет конь или споткнется? Так жить — все равно что рыбу в мешок без дна дожить, а мешок опустить в воду.

— Не понял я тебя, женка?

— Почему мы с Игнатом к тебе из Рязани пришли? Ты милостив! За тебя, князь, мой мужик с рогатиной на смерть пойдет, а ежели все забрать у него, то в поры улезет, а на бой погонишь — из боя уйдет, когда ордынцы закричат и засвистят со своих коней! Вот и наваливай на лошадь, а лошадь станет, и не сдвинешь с места! Рваться будет, удила трепать будет, не пойдет, и все тут!

— Только и всего ты нагадала?

— Нагадать не могу, пожелать могу! Жизни долгой тебе, князь, жены ласковой, а супостатам твоим разорение!

Дмитрий не верил ни в чернокнижие, ни в магию, ни в философский камень, по коему с ума сходили европейские короли, не верил и в гадание. Ни во что магическое он не верил, верил только в людей с того дня, как дружина Степана и Боброка выручила его на Волге. Эта бабенка огородница не гадала, она рассказывала о надеждах всех московских людей, как бы напоминала о них князю, дабы не забыл. Не забывал ни на час, ни на миг, что ему надлежит довершить начатое Александром Невским, продолженное дедом и дядей.