Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Деда и дядю он не видел, не слышал их голоса, отца едва помнил.

Дед был жесток и суров. Рассказывали о нем, что был скуп и будто бы жаден. Прилепилось к нему прозвище — Калита, кожаная сума для денег. Кто его первым придумал, то забыто. Будто бы он однажды сказал ту фразу, которую с умыслом Дмитрий повторил Матрене: «Мужик что лошадь, чем больше на него навалить, тем больше и повезет». Будто еще и так говаривал: «Черный люд что трава, чем чаще косить, тем гуще растет». Сергий говорил о князе Иване Даниловиче иначе. Тяжелое то было время и жестокое, ордынские ханы наводили одного князя на другого, помогали своими воинами и никому не давали подняться. Кто подымется, на того сразу соседей напускали, не хотели соседи, сами посылали карательную рать. Зорко следили, чья голова подымется, чтобы тут же ее рубить. Но и у ханов была слабинка. Иван Данилович ее угадал. Жадность! Он ходил в Орду к умнейшему из последних ханов, к Узбеку, и не уставал ему внушать, что разоренная Русь ничто для Орды, с разоренного края какой же может быть прибыток!

Дань приезжали собирать ордынские баскаки. Иван Данилович говорил Узбеку, что много, очень много ханского добра прилипает к рукам баскаков. Предлагал себя в сборщики дани. Узбек попробовал, что может Иван Данилович. Иван Данилович прошелся по русской земле с густой щеткой, собрал дань, какой в Орде не видывали, и отнес хану. Хану понравилось. И уже не баскаки, а Иван Данилович брал черный бор, брал все ордынские выходы, жестоко брал, но и себе оставлял немалую толику. Не роскошествовал, копил казну, ибо знал, что, только собрав казну, может Москва окрепнуть, призвать на свою землю с окраин переселенцев и возвыситься надо всеми городами. Никто не ведал, ради чего он скуп, ради чего не испугался прослыть жадным. Не делился своими думами, посвятил в них только старшего сына Симеона, оставил ему калиту на укрепление Москвы. Не пройдя путь лишений, не затянув туго пояс, ничто великое не свершить. Так его оправдывал Сергий. Симеон вооружал московский люд, но довершить начатое не успел. Однако казна собрана, не растрачена, потому и мог отец Дмитрия прослыть милостивцем, мог распустить пояс у московского и владимирского люда, не душить полюдиной, а переселенцам дать льготные годы, не брать ни людины, ни черного бора многие годы. Чтобы гуще росли, не косой резал, а годами дал осеменяться.

В старинных книгах писано, что князь Святослав киевский имел пешее войско до семидесяти тысяч, а конную дружину всего лишь в несколько тысяч. Его пешие полки состояли из горожан, из ремесленников, из торгового люда, из охотников, из рыбаков, из огородников и бортников. Его войско было непобедимо.

На Калку против полководцев Субудая и Джебе пришли дружины конных витязей. Их отваге, их мужеству глубокий поклон, каждый из них в тесном бою мог противостоять десяти воинам Чингисхана. Но воины Чингисхана не шли в тесный бой, они секли стрелами коней русских витязей, и витязь, упав с коня, не мог подняться в тяжелой броне и погибал под ордынскими копытами. Нет, не витязям одержать победу над Ордой, а городовым пешим полкам, витязям лишь оберечь пеших от обхода ордынских всадников. Кто же эти пешие? Горожане, ремесленники, торговые люди, огородники, бортники, пахари. Кто настрадался от ордынского ига, на кого вся тяжесть грабительских ратей? На черный люд. Боярин отсидится в осадном дворе, боярин переложит тяготы на черных людей.

Видя впереди неотвратимую встречу с Ордой в битве не на жизнь, а на смерть, Дмитрий оберегал черный люд. На него опора в той встрече, черные люди не выдадут Орде, не выдадут сопернику-соседу, ибо не переманить их чужому князю, как переманивают бояр.

Не выдали черные люди под Переяславлем в споре с Суздальцем. Отступился Суздалец от великого владимирского княжения, ибо понял, что за Москву идет все людство, а не только боярство.

А теперь Суздалец отдает дочь за Дмитрия, значит, обуздал свою неприязнь и верит в него. Думало с митрополитом, с ближними боярами, с Сергием, где быть венчанию. В Суздали — уронить Москву, в Москве — то в обиду Суздальцу.

Созвано гостей на свадьбу со всех великих и удельных княжеств Северной Руси. Не все приедут, но те, кто приедет, те к Москве тянут, а если к Москве тянут, то не откачнутся от общего дела готовить Орде отпор.

Порешили венчаться в Коломне, в дальней крепости, что стоит на стороже от Орды. От Коломны недалек двор великого князя рязанского Олега. На свадьбу зван, да скорее всего не приедет, не забыто, что князь Иван Данилович оттягал Коломну у Рязани. Пусть не едет, но услышит, что съехались в Коломну князья со всех земель, пусть узрит силу, обороняющую Москву. Не грозит сбор в Коломне и тверскому князю Михаилу, выходцу из князей микулинских. Вражда с Тверью давно завязана, неповинен в ней Дмитрий, а не забыта. Дед терзал Тверь, внуку отвечать ли?

Владыку коломенского, епископа Герасима, привязать, его рука простирается на рязанцев. А он ревнив к Москве, одним глазом на Москву смотрит, другим — на Рязань, так пусть он венчает московского князя и оба глаза к Москве обратит.

Коломна встретила князя Дмитрия колокольным звоном. К воротам вышел коломенский тысяцкий, младший брат Василия Вельяминова, боярин воевода Тимофей Васильевич. В его хоромах назначено играть свадьбу.

Невеста еще не прибыла. Дмитрию не терпелось оглядеть город, осадные башни, укрепления ордынских грабежников.

Остановились на берегу. Красное солнце не грело, гривы и шерсть на конях заиндевели, под копытами звенел лед. Мороз русскому человеку не помеха, тянулись с рязанского берега обозы, то ли па торг, то ли под видом торга уходили рязанские пахари и огородники на московскую землю под руку московского князя. Князь Дмитрий в доспехах, рядом с ним воевода Боброк, с ними и другие воеводы, московские бояре, две сотни стрелков.

В обозах признали князя, ломали перед ним шапки. Тимофей Васильевич подъехал к обозникам опросить, кто, откуда и зачем? Обозники били челом принять переселенцев на московскую землю.

— Прибывает людство! — сказал тихо князь Боброку.— Не тоскуй, воевода!

— Сказано, князь: людство не войско.

— Однако, чтоб кормить войско, нужно и людство.

Князь и бояре остановились на крутом обрывистом берегу.

На том берегу замятия! Налетели всадники на обозы. Крик, бегут люди, кидая сани и коней, бегут вроссыпь на лед, а за ними всадники, сгоняют их как баранов, в стадо, заворачивают на рязанский берег. На рязанском берегу остановились недвижно несколько всадников, по одежде не простые воины. Не князь ли рязанский Олег?

Дмитрий оглянулся на Тимофея Васильевича.