Прядильщица Снов - Тория Кардело

которые она перечитывала десятки раз. Фотография на обложке семейного альбома: пятилетняя Алечка на плечах у папы на фоне моря. Мамины растения на подоконнике. И лицо мамы. Не холодное и отстранённое, как сегодня утром, а как на дне рождения Али пять лет назад; мама испекла огромный шоколадный торт и радостно смеялась, видя, что Але понравился новый подарок — электронная книга.

И вдруг Алю пронзила мысль:

«Если я исчезну, если Агата права, и все забудут о моём существовании… Что будет с мамой, с папой? У них просто не будет ребёнка? Или они будут помнить, что у них была дочь, но она умерла? Что хуже?»

Она открыла глаза. Дождь превратился в настоящий ливень. Волосы прилипли к лицу, а одежда отяжелела от воды. Только картина в её руках почти не пострадала, её копия продолжала смотреть на неё с пугающей выразительностью.

И Алю охватил страх. Не за себя — за маму, за папу. За вчерашнюю глупую ссору. За то, что она так и не сказала родителям, как сильно их любит, несмотря на все обиды и непонимание.

«Я не могу так уйти! Не могу оставить их с этой болью. Или с этой пустотой. Не сейчас. Не сегодня».

Аля быстро сунула картину в стопку учебников, отвернулась от реки и торопливо направилась домой. Сначала шла спокойно, потом почти побежала. Впервые за долгие годы её охватило отчаянное, пронзительное желание ещё хоть немного побыть просто Алечкой. Милой, доброй Алечкой, крепко-крепко обнимающей своих родителей, наслаждающейся семейным уютом и, главное, хранящей каждую пылинку дорогих воспоминаний. Она не хотела забывать. Не хотела прощаться. Не хотела умирать.

Надолго ли это чувство?

Дома Аля первым делом избавилась от мокрых кроссовок и пошла в ванную. Стянула промокшую одежду, вытерлась полотенцем, дрожа от холода. Посмотрела на себя в зеркало и увидела… просто себя. Обычную Алю — с мокрыми волосами, покрасневшим носом и следом от пощёчины Полины на щеке.

«Уродина!» — как всегда говорило ей отражение.

Но в тот день что-то изменилось. Она смотрела на себя иначе. После вчерашнего сна, после сегодняшнего противостояния с Полиной и её свитой… что-то сдвинулось внутри. Как будто треснуло зеркало, через которое она всегда видела себя.

Она так и не стала красавицей. Всё ещё была далека от идеала, который нарисовала. Но… может быть, и не такая уж уродина?

«Я сегодня дала отпор Полине. Я защитила себя. Я сказала правду. И мне стало… легче. Свободнее».

Но это ощущение свободы мгновенно улетучилось, стоило вспомнить о плане на завтра. О мосте. О реке. О перерождении.

Внутри неё боролись тяжёлые противоречия. С одной стороны — ненависть к своему телу, к жизни, к миру, где её всегда будут жалеть и унижать. С другой — робкие проблески чего-то нового. Возможно, силы? Привязанности к тому, что останется здесь: к родителям, воспоминаниям, даже к родной комнате с её уютом.

Саднящая пощёчина на щеке напоминала о недавнем конфликте в раздевалке. О том, как больно быть Алей Костровой в этом мире. Как невыносимо жить с этим телом, лицом, комплексами.

Но ведь она впервые дала отпор? Впервые в жизни постояла за себя. И это было… правильно.

Аля закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Внутри бушевал шторм: сомнения, страх, решимость, грусть, надежда. Всё перемешалось.

«Я сегодня не прыгнула. Но это не значит, что я отказалась от своего решения. Я просто хочу попрощаться. Хочу, чтобы мама не вспоминала меня с обидой. Хочу, чтобы последний день Али Костровой в этом мире был… не таким уж плохим».

В груди разлилось тепло при мысли о маме. Об объятиях перед сном. О том, чтобы сказать, как любит её, несмотря ни на что. Извиниться за вчерашнюю ссору. Подарить ей хорошее последнее воспоминание.

«Может быть, не всё в этой жизни заслуживает ненависти? Может быть, есть что-то стоящее?»

Она вздохнула, отвела руки от лица и снова посмотрела в зеркало. Затем взяла из маминой косметички тональный крем и замаскировала след от пощёчины, чтобы не вызвать лишних вопросов.

«Завтра. Завтра я всё решу. А сегодня… сегодня я просто хочу побыть с мамой».

Желание помириться с мамой перед… уходом не отпускало её. Но как это сделать после вчерашнего скандала с тортом, летящим в стену? После всех тех ужасных слов?

«Надо попробовать всё исправить!»

Когда она снимала мокрую куртку, взгляд упал на подсохшие кремовые следы на обоях, похожие на абстрактные узоры. Мама, конечно, пыталась отчистить их, но полностью убрать не смогла.

Вина тяжёлым камнем легла на сердце, и Аля поскорее намочила тряпку, выдавила немного моющего средства и вернулась в прихожую. Начала отскребать пятна, поражаясь, как глубоко въелся крем за сутки.

«Вот так и обиды въедаются. Если не смыть их сразу, потом не отчистишь».

Через пятнадцать минут упорной работы следы стали менее заметными, а запах ванили почти улетучился. Аля оглядела квартиру и поняла, что нужно сделать ещё что-то особенное, чтобы показать маме, как сильно она сожалеет.

Её осенила идея — запеканка с курицей и грибами!

В детстве это было их особое блюдо — они готовили его вместе по выходным. Аля помнила рецепт и все маленькие хитрости, которые делали запеканку особенной: обжарить грибы с луком до золотистого цвета, добавить немного мускатного ореха в соус, посыпать сверху тёртым твёрдым сыром за пять минут до готовности.

Она вымыла руки и приступила к работе. Достала из морозилки куриное филе, поставила размораживаться. Тем временем взялась за уборку — протёрла пыль на полках и подоконниках, пропылесосила ковры и вымыла полы. Мокрые следы от её собственных ног оказались повсюду, и она тщательно оттёрла каждый.

Во время уборки Аля наткнулась на фотографию, которую последний раз видела ещё в Москве — она с родителями на море, лет в десять. Все улыбались, загорелые, счастливые. Аля немного обгорела на солнце, но всё равно смеялась, показывая раковину, найденную на берегу. Тогда она не понимала, как счастлива была.

Отложив фотографию, она вернулась на кухню. Курица уже разморозилась, и Аля принялась готовить точно по рецепту. Руки двигались словно сами по себе, тело помнило последовательность действий.

Во время готовки её охватило странное умиротворение. Привычные движения, знакомые запахи… Это успокаивало, возвращало ясность мыслей. Она так редко готовила — в повседневной жизни, полной школьных унижений и вечной борьбы с весом, кулинария казалась бессмысленной, даже опасной.

«Зачем учиться готовить, если ты вечно на диете?»

Но сейчас… сейчас было по-другому. Сейчас она готовила не для себя