Прядильщица Снов - Тория Кардело

Полина сжала пузырёк в руке и вышла из спальни. На кухне она достала стакан, налила воды. Поставила таблетки на стол, глядя на них, как зачарованная.

«Это решение всех проблем. Больше не будет голода, ненависти к себе, страха потолстеть. Не будет Зимнеградска, матери с её упрёками, школы с её бессмысленной иерархией, где она вынуждена быть лучшей, носить корону, даже когда ей хочется кричать от боли».

Будет другое место, другая реальность, где она — красивая, любимая, знаменитая и утопающая в завистливых взглядах всего мира.

Но прежде чем открыть пузырёк, Полина заметила мамин шёлковый шарф на спинке стула. Тот самый дизайнерский шарф цвета жидкого золота, который мама подарила ей на один из дней рождения. На один из самых теплых и счастливых дней, навсегда отпечатавшихся в ее памяти. Полина носила его лишь по особым случаям, чтобы сохранить отпечаток тех сокровенных воспоминаний.

Полина взяла шарф, поднесла к лицу. Вдохнула запах — чистоты, сладких духов и выпечки. Запах детства. Запах, который возвращал её в те времена, когда всё ещё было хорошо.

От вида знакомой надписи в сердце кольнуло: «Тянись к звездам даже во снах». И Полина тянулась. Пыталась тянуться. Но в последнее время скорее срывалась с небес, разбиваясь о камни на земле.

Она вспомнила себя шестилетней девочкой. Зима, канун Нового года. Они всей семьей жили в Питере и вместе с мамой пекли имбирное печенье в форме звёздочек для папы. Мама позволила ей украшать печенье глазурью, и маленькая Полина старательно выводила узоры. Мама смеялась, обнимала её, называла «моё сокровище». А потом папа пришёл с работы, и они вместе наряжали ёлку — огромную, пахнущую лесом. Папа поднял Полину на руки, чтобы та могла повесить звезду на самую верхушку.

Тогда мама ещё любила Полину больше, чем своих мужчин. До того, как отец их бросил. До того, как всё пошло под откос.

И в этот момент Полина услышала звук поворачивающегося в замке ключа. Мама! Она в панике спрятала пузырёк с таблетками в карман халата, вытерла слёзы. Только бы не заметила.

Входная дверь распахнулась, и в квартиру ввалились двое — мама и Дмитрий. Оба слегка навеселе, судя по громким голосам и смеху.

— О, а вот и наша принцесса! — воскликнул Дмитрий, увидев Полину на кухне. — Скучаешь в одиночестве?

«Какой он отвратительный!»

Полина смерила его холодным взглядом. Снова эта вечная ухмылка, эти мерзкие шуточки… Как мама могла вестись на такого?

— Не ваше дело, — процедила она сквозь зубы.

— Ты бы лучше ужин приготовила, а не хамила, — мама сбросила туфли в прихожей и прошла на кухню. — Мы с Димой голодные.

— Я не кухарка, — огрызнулась Полина.

— Ты живёшь в этом доме, — парировала мать. — И можешь хоть что-то делать по хозяйству. А то только о себе думаешь. О своей фигуре, о своих танцульках…

— Мои танцы требуют дисциплины. Не то что твоя жизни, — нервный смешок неконтролируемо вырвался из груди.

— Что ты сказала?! — мать повысила голос.

— Полина, ты что, совсем отощала? — вмешался Дмитрий, оглядывая её с ног до головы. — Скоро сквозь тебя можно будет газеты читать! Ты вообще ешь что-нибудь?

«М, ну надо же, наш Димочка — сама забота! Лучше бы так за собой убирал в квартире».

— Не ваше дело, — снова отрезала Полина.

— Ты живёшь в нашем доме, на наши деньги, — Дмитрий подошёл ближе, его тон стал менее шутливым и более угрожающим. — Так что это моё дело.

— В вашем доме? — Полина рассмеялась ему в лицо. — С каких пор это твой дом, Дима? Ты всего лишь очередной любовник моей матери. Через полгода она найдёт кого-то получше, и ты вылетишь отсюда, как пробка.

— Полина! — вскрикнула мать, и эта звонкая нота заставила внутренности Полины сжаться, словно в ожидании удара. — Немедленно извинись!

Полина замерла, ощущая, как адреналин смешивается с желчью в её пустом желудке. Волна первобытной, яростной злости поднялась откуда-то из глубины, выжигая всё на своём пути — страх, неуверенность, боль. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крошечных полумесяцев. Во рту появился металлический привкус — она прикусила щёку изнутри, пытаясь сдержаться, но это оказалось бесполезно.

— Ещё чего, — выплюнула она, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — Ты меняешь мужиков как перчатки, а я должна перед каждым твоим зайчиком-пупсиком реверансы делать? С какой стати?

Последние слова она произнесла отчётливо, с расстановкой, как учитель, объясняющий прописную истину особо тупому ученику. Глаза матери распахнулись от шока — Полина никогда раньше не позволяла себе так открыто дерзить в её присутствии.

Отлично, пусть поймёт, что её идеальная дочь, её «маленькая принцесса» не так уж идеальна. Что за фарфоровой маской, которую она годами старательно полировала и демонстрировала всему миру, прячется нечто тёмное, уродливое, искажённое болью и голодом.

— Да ты… неблагодарная идиотка! — мать потеряла дар речи на секунду, лицо пошло красными пятнами, а рука поднялась для удара.

Полина дёрнулась, но не отступила.

«Да, ударь меня. Ударь ещё раз, как тогда, в седьмом классе, когда я первый раз отказалась есть. Это ведь так просто — бить тех, кто слабее, тех, кто зависит от тебя. Особенно если тебе хочется чувствовать контроль хоть над чем-то в своей жалкой жизни».

В последний момент Дмитрий перехватил мамину руку, мягко, но решительно удерживая запястье. Полина мысленно поаплодировала — вот оно, благородное вмешательство рыцаря в сияющих доспехах. Сейчас он скажет что-нибудь покровительственное и снисходительное, пытаясь унять ситуацию своими большими сильными мужскими навыками.

— Тише, Лена, — произнёс Дмитрий тем особым тоном, которым взрослые разговаривают с капризными детьми. — Не стоит. Она просто расстроена.

Как предсказуемо. Полина почувствовала, как к горлу вновь подкатывает тошнота — не от голода на этот раз, а от омерзения. Она прекрасно помнила этот взгляд, которым Дмитрий скользил по её телу, когда они случайно сталкивались в коридоре, или когда она выходила из ванной, завёрнутая в полотенце. Эти «случайные» касания, будто бы невинные, оставляли на коже отвратительно липкое ощущение.

— Не притворяйся хорошим, — процедила она, не сводя глаз с его руки, всё ещё удерживающей мамино запястье. — Я видела, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что мама не видит. Как будто я кусок мяса на прилавке, который можно ощупать и оценить. Ты такой же, как все они. Всем вам нужно только одно.

Она выплюнула последнее предложение с искренним презрением, наблюдая, как лицо Дмитрия меняется. Напускное спокойствие сменилось удивлением, затем — тревогой, и, наконец, каким-то странным, искажённым выражением, в котором смешались вина и злоба.