Голоса потерянных друзей - Лиза Уингейт

напрасно. Он мне ни к чему, — Натан вскидывает руки ладонями вперед, и этот жест отчетливо говорит: «Я во всем этом участвовать не желаю». — Повторяю: мне все равно, что будет с библиотекой. Забирайте, что сочтете необходимым.　

— Все оказалось куда сложнее, чем я думала. Речь о библиотеке.　

Он болезненно морщится — с таким видом, что сразу становится понятно: он жалеет, что вообще дал мне ключ.　

Ну что ж, остается только одно: пуститься с места в карьер.　

— Несколько полок в классе я уже заполнила, — объявляю я. — Ваш дедушка был тем еще книжным червем! — Хотя правильнее было бы сказать — книжным скопидомом. Я встречала таких, когда работала у букиниста. И я бы очень удивилась, если б узнала, что в других комнатах поместья книг нет, но проверить это пока не решилась. — Мне удалось много чего отобрать: энциклопедии, классику «Ридерз дайджест». Вы не против, если часть книг я отдам местной библиотеке, которая находится через дорогу от школы? Слышала, их фонд сильно устарел. У них там даже нет постоянного библиотекаря! Одни волонтеры.　

Натан кивает, немного оттаяв.　

— Да, конечно, моя сестра… — он осекается, решив оставить при себе то, чем сначала хотел поделиться. — Ей нравилось это старинное здание.　

— У нее был отличный вкус! Эти библиотеки, построенные на деньги Карнеги, одно загляденье! Не так уж их и много в Луизиане, — я могу часами рассказывать, отчего так вышло и почему именно эту библиотеку стоит считать особенной — накануне вечером я вместе с Сардж многое об этом узнала, — но нельзя тратить время попусту. — Грустно, что одна из них может закрыться навсегда.　

— Если дедушкины фонды могут ей помочь, я очень рад. Он был прямо-таки одержим некоторыми вещами. Например, разрешал детям разыгрывать заседания в зале суда, когда там никого не было. Многим из них он дарил собрания энциклопедий и месячные подписки на книги. Наверное, я вам это уже рассказывал. Прошу прощения. — Он вскидывает голову, и челка цвета мускатного ореха падает ему на лоб, прикрыв собой едва заметную границу меж загаром и светлой полоской кожи, которую обычно скрывает шляпа или кепка. — Ни к чему вам меня выискивать и спрашивать. Поверьте, никаких сентиментальных чувств я не питаю. Мой отец умер, когда мне было всего три. Мама происходила из семьи представителей «другого класса», люди всегда считали, что она отцу не ровня, так что после его смерти она готова была жить где угодно, только не в Огастине. Сестра вот была куда прочнее привязана к этому городу, потому что, когда мама перевезла нас в Ашвиль, ей было уже десять. Но со мной дела обстояли — и обстоят — по-другому.　

— Понимаю. — И все же он вернулся в Луизиану, чтобы снова здесь поселиться!　

Задать этот вопрос вслух я вряд ли решусь, но с чего бы Натану, выросшему далеко от болот и рек, селиться неподалеку от родового гнезда, на которое ему, как он сам говорит, наплевать и с которым ему не терпится распрощаться? Как бы ему ни хотелось казаться независимым от этого города, тот чем-то его держит.　

Может, он и сам не понимает, в чем тут дело.　

Странно, но я даже завидую этой кровной связи с местом, где жили предки. Может, поэтому мне так хочется разгадать все тайны Госвуд-Гроува. Меня влечет это чувство преемственности, клубящейся над поместьем, точно туман над влажной землей. Есть во всем этом какие-то давние секреты.　

Среди них наверняка существуют и те, что принадлежат самому Натану.　

Будильник на моих наручных часах внезапно срабатывает, предупреждая, что через пять минут мне во что бы то ни стало надо выехать в школу.　

— Прошу прощения, — говорю я, нащупывая кнопку «выкл». — Учительская привычка: у нас ведь весь день состоит из звонков.　

Когда я снова поднимаю взгляд на Натана, вижу, что он внимательно смотрит на меня, точно хочет о чем-то спросить, но не решается.　

— Простите, но проконсультировать вас по поводу библиотеки я никак не могу.　

В моей памяти тут же всплывают старые издания, наверняка очень ценные, исторические документы, а также записи, относящиеся к жизни на плантации, в которых содержатся факты, не зафиксированные больше нигде. Скорее всего, в них вот уже больше ста лет никто не заглядывал, если не считать членов семьи.　

— Нам нужны ваши указания относительно того, как поступить с некоторыми из изданий.　

— Нам? — подозрительно переспрашивает он. Воздух между нами становится таким напряженным, что того и гляди заискрится. — Я же вас просил о единственном одолжении — чтобы все это осталось между нами. Этот дом, он ведь… — Натан резко осекается, усилием воли заставив себя замолчать. Но и так ясно, что он хотел сказать: «Шумиха мне ни к чему».　

— Да, я помню. Все это вышло совершенно случайно: сначала одно, потом другое — просто лавина какая-то, — пытаюсь я оправдаться, не теряя при этом напора. Речь-то идет о решении, которое обязан принять кто-то из членов семьи. — Нельзя ли мне с вами встретиться и кое-что показать? К примеру, в Госвуд-Гроуве, — предлагаю я и тут же добавляю, осознав, что Натан точно на это не согласится: — Или, скажем, у меня дома? Я привезу туда все необходимое. Дело серьезное. Вам действительно надо кое-что увидеть.　

— Только не в поместье, — резко говорит он и зажмуривается на мгновенье. — Там умерла Робин, — дрогнувшим голосом сообщает он.　

— Простите меня. Я не хотела…　

— Могу заехать завтра, то есть в пятницу, вечером. К вам домой. А сегодня у меня еще дела в Морган-Сити.　

Облегчение волной прокатывается по моей спине, расслабляя успевшие завязаться в плотные узлы мышцы.

— В пятницу — самое то! В шесть или… в любое время, но не раньше половины пятого. Скажите, во сколько вам удобно?

— В шесть — вполне.

— Могу нам что-нибудь купить в «Хрю-хрю и Ко-ко», если вы не против. Я бы и сама приготовила, но еще толком не обжилась в доме.　

— Отличная мысль, — одобряет он, вот только выражение его лица отнюдь не назовешь одобрительным. Напоминание о поместье, забота о его будущей судьбе и благополучии тяжким бременем повисли на его плечах, как и тягостные воспоминания, от которых он