Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

— Что-то новое?

— А разве вы не ощущаете этой ужасающей пустоты в наших сердцах, не видите бедности нашей культуры?.. С тех пор, как мир сотрясло от ужаса холокоста… Освенцим, Треблинка, Бухенвальд!.. Гитлер, которому отказали в Академии художеств, просто взял и сбросил все наши культурные достижения в пропасть!.. — Она потупилась, качнув головой. — Фигурально выражаясь, естественно. Но мы до сих пор не оправились от катастрофы всего европейского народа! Нас лишили права на творчество. И все, что остается, — ирония, злая ирония…

— Я не соглашусь. Во времена Микеланджело хватало своих катастроф. Церковь, например. Или вспомните, картины Гойи. Разве ужас «Расстрела повстанцев» меньше ужаса Освенцима? Разве римляне не были жестоки с захваченными ими народами?

— Но вы, наверное, видите разницу между птицей, которую несет в зубах волк, и птицей, которую подстрелил человек?

— Всяко едино, это смерть.

— О нет… во втором случае это — убийство. Ведь стрелял человек разумный… Существо, почти достигшее вершины своего развития!

— Я хочу, чтобы вы объяснили мне разницу…

Они проговорили всю ночь, и Мелек был на седьмом небе от счастья — ее глаза горели неподдельным интересом, она была такой бойкой, непринужденной, увлеченной идеалисткой. Если бы Мелек не имел возможности ежедневно любоваться Венерой Милосской, Никой, картинами Рембрандта, Тициана, Эль Греко… он бы не продержался так долго. Быть таким же механическим, как все вокруг! Не смог бы выдержать в доспехах добропорядочного гражданина и недели. Все это время жизнь в нем поддерживала лишь возможность диалога с великими мастерами через их произведения, которые казались ему более живыми, чем люди. Но сегодня он заговорил с живым человеком — встретил существо, которое было столь же живо, как и он сам.

Они очнулись, только когда в окне кухни побелело небо.

— Ах, мой брат устроит мне головомойку, — вскочила Зоя.

— Я вас отвезу, — тотчас поднялся Мелек.

— Нет, это исключено. У нас вокруг дома понатыкано столько камер, он увидит, с кем я вернулась, и мне достанется.

— Да, но… стало ли вам лучше?

— Гораздо! Мне не было так хорошо сотню лет. Спасибо вам!

Они спустились. Зоя сдала тест на отсутствие головокружения, пройдясь по бордюру тротуара, как канатоходец, но Мелек все же придерживал ее за руку. Они смеялись, как дети, шикали друг на друга, когда смех становился неприлично громким — улица еще была погружена в сон.

Потом Зоя уехала. Видя удаляющийся между домами синий «Мини Купер», Мелек ощущал, как у него отнимают половину сердца. Одна надежда, что завтра он снова увидит ее в Лувре. Если она не задумает покончить с собой раньше.

С тяжелым беспокойством он вернулся к себе в квартиру, забрался в пахнущую ее духами постель, обнял подушку, на которой она лежала, и забылся блаженным сном.

Следующей экскурсии Мелек ждал, как манны небесной, боясь, что Зоя не придет. Но она пришла. Группа подростков, родители которых навязали детям поход в Лувр, сидела перед стеклянной пирамидой, а черный силуэт Зои возник на горизонте площади, как мираж для изнуренного путника.

День пролетел быстро: дети не задерживались у каждой статуи, чтобы пощелкать ее, разве что пару раз девочки подняли свои смартфоны, когда увидели Нику Самофракийскую на вершине лестницы Дару.

Зоя сама проявляла большое нетерпение, говорила чуть живее, торопливей обычного, жестикулировала. Отпустив ребят, она подхватила Мелека за руку, и они помчались на стоянку, как юные влюбленные. Удивительно, что она запомнила дорогу, — в тот день заснула в пути.

— Я нашла твой адрес в папках брата, — объяснила она, припарковав машину у зеленых дверей его подъезда.

Едва они зашли в квартиру, не отпуская рук друг друга, Зоя встала на колени, вынудив и его опуститься рядом с собой.

— Ты ведь тоже это чувствуешь?

— Что?

— Наши души совпали? Ты и я — близнецовые пламена, зеркальные души. Такая встреча — одна на миллион! Люди годами ищут свою половину, умирают, так и не встретив ее. А мы…

Он сжал ее руки, чтобы скрыть дрожь в теле. Он смотрел на нее во все глаза, чувствовал ее дыхание на своей шеке. Это не может быть правдой!

Она высвободила руки, одной привлекла к себе, а другой стала медленно и мягко, едва касаясь кончиками пальцев, обводить замысловатый рисунок рубцов от ожогов на его скуле, лаская висок и ухо.

А потом он ощутил ее горячие губы на своих.

Как в тумане они поднялись, перешли в спальню. Зоя стянула водолазку, обнажив испещренное шрамами тело. От горла до пупка шел самый широкий и старый, будто ей пересаживали сердце.

— Это я сделала, когда мне было семь. Взяла нож на кухне… Я еще не знала, что могла умереть.

Он в ужасе уставился на неровный рисунок полосы шириной почти в сантиметр, бугрящийся рубцовыми узлами.

— С тех пор я никак не могу успокоиться.

— Зачем ты это делаешь?

— Не спрашивай, причин много. Я не спрашиваю о твоих причинах, хотя по глазам вижу, что их полно. По сути, неважно, что сделало нас такими. Важно то, кто мы есть — дети своей эпохи, которые родились, к своему несчастью, зрячими. И не говори, что ты не считаешь всех вокруг слепыми.

— Механическими, — одними губами прошептал Мелек, проводя ладонями по ее плечам, покрытым беспорядочными линиями — некоторые были тонкими и белыми, как от когтей кошки, другие рубцеватыми, третьи — еще свежими. Некоторые зашивали в больнице — вокруг них остались следы от ниток.

Они тесно прижались друг другу, застыв на несколько долгих минут.

— Я знала, что не одинока на этой планете. — Она опять погладила его по лицу, любуясь рисунком рубцов. — Ты такой красивый!

Они были одной крови, одной расы — расы безумцев. А может, единственно разумных существ? Которые не потеряли способности чувствовать, быть спонтанными, доверять своему внутреннему голосу.

На целый месяц Мелек забыл о том, кто он и откуда, о своем уродстве, о сыне, о задуманной мести, пока у Зои не случился очередной приступ жажды наносить себе увечья. Он застал ее в ванне с лезвием и попытался отговорить, она отстранилась. Однажды они боролись, он пытался забрать канцелярский нож и нечаянно ее ранил. Она тотчас перестала биться, упала на колени и закрыла лицо руками.

— Прости, прости меня, — умолял он, — прости, пожалуйста… Я не хотел!

Он думал, она его бросит, и тогда все рухнет. Волшебство, которое она привнесла в его жизнь, рассеется, и он станет прежним чудовищем. Таких она осуждала.

Она отняла пальцы от лица, взяла за руку, в которой он сжимал нож, и медленно приблизила