Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

повернула на лестницу или села в лифт, но Мелек следовал за ней по запаху ее духов, которые ни с чем было не спутать. Парфюм она делала сама по старинным индийским рецептам и пахла, как индуистское божество, как могла бы пахнуть Кали — сандал, мандариновое масло, кора кедра и, кажется, немного флердоранжа. Он поворачивал направо, налево: легким облачком запах застыл в воздухе. На мгновение снующие туда-сюда люди вновь будто исчезли, и он увидел черный силуэт, поднимающийся по узкой лестнице на этаж выше.

У женского туалета на втором этаже была знатная очередь, и Зоя Герши, недолго думая, нырнула в мужской. Через мгновение оттуда вышли несколько мужчин, видимо, смущенные странной посетительницей. Последний так сильно толкнул дверь, что тяжелая створка долго оставалась распахнутой, детали доводчика сжимались неспешно, и Мелек успел заметить черный силуэт, склоненный над раковиной. Зоя уперлась обеими руками в ее края, по обе стороны от лица свисали длинные черные локоны, они струились по спине и плечам. Какие у нее удивительно длинные, густые волосы! Во всем ее облике было что-то неземное. Она точно деревянная статуя святой Марии Магдалины Грегора Эрарта, что стоит в подвале!

Мелек торопился к туалетной двери, которая продолжала закрываться. Зоя выпрямилась. Глядя на себя в зеркало, она подняла юбку, достала из-под подвязки чулок какой-то крохотный предмет, стянула петлю с пальца, задрала рукав водолазки.

И дверь преградила обзор.

Когда Мелек осмелился войти, он увидел струю алой крови, стекающую со сгиба ее локтя в раковину. Белая эмаль окрасилась кровью, пятна были на бортах чаши, на белом вентиле.

— Что вы делаете? — этот порыв стал совершенно неожиданным для него. Но ведь очевидно, что девушка собиралась покончить с собой! Она сегодня как-то заторможенно вела экскурсию и не стала рассказывать о последней скульптуре, одном из самых важных экспонатов Лувра, Амуре и Психее. Это на нее не похоже. Она принесла в чулке лезвие или иглу нарочно.

Мелек сам не понял, как оказался позади нее, стиснув в кольцо рук, его ладонь зажимала глубокую рану у локтя девушки, кровь сочилась сквозь пальцы.

Только спустя некоторое время, когда волнение отступит, он поймет, что испытал это впервые — способность чувствовать чужую боль. Именно поэтому он бросился останавливать самоубийцу. В любом другом случае — стоял бы и наслаждался зрелищем. Это был его фетиш: смотреть, как жертва переживает свои последние секунды жизни, и пытаться расщепить чужие чувства на атомы. Доселе эти эксперименты не приносили никаких плодов. Мелек ничего не ощущал. Ничего! Ни грамма сочувствия. Господь как будто забыл положить ему под черепную кость зеркальных нейронов, или те просто спали.

Но вдруг!

Вдруг он увидел эту девушку, режущую себе вены, и зеркальные нейроны, спящие десятки лет, пробудились.

Она сначала слабо сопротивлялась, но потом затихла в его руках.

— Зачем? Зачем вы помешали?

— Самоубийство! — не зная, что говорить в таких случаях, лепетал Мелек. — Самоубийство… здесь! где полно людей… ваша группа… это же музей! Лувр, тут Микеланджело, да Винчи…

— По-моему, нет ничего лучше: умереть в цитадели мирового искусства. — По ее губам блуждала полубезумная усмешка, глаза блестели слезами.

— Отдайте мне ваше лезвие. — И тут он заметил, что ее рука была испещрена белыми линиями шрамов — от поднятого рукава до пальцев!

Она из тех, кто режет себя сама.

Изо дня в день, годы.

Из тех, кто носит в кармане лезвие, как другие — пачку сигарет.

Маньячка! Зачем это делать? Мелек видел таких в кино, думал, режиссеры рисуют неправдоподобных, не существующих в природе существ. Инстинкт самосохранения есть даже у такого чудовища, каким его создала природа. Все его жертвы, каждая, молила о пощаде. Они гуляли по парку в костюмах, как пара влюбленных, и каждая висла на его руке и молила отвезти в больницу. Ранение всегда было пустячным, но Мелек заставлял их ходить, двигаться, и они теряли кровь на его глазах, медленно угасали, жизнь в них кончалась быстрее, чем иссякала надежда. Но они продолжали его умолять и, падая, все еще верили, что ранение пустячное, он наиграется и отвезет в больницу. Всегда один и тот же сценарий. Одна и та же мольба.

Они не хотели умирать. А эта — сама искала смерти. Разве такое бывает?

Трясущимися руками он вынул из кармана платок, сделал из него повязку — бесполезно, кровь мгновенно пропитала материал.

— Вам надо в больницу, — сказал он. — Позвольте я вас донесу? У вас нет сил.

Она стояла, покачиваясь, — удерживалась на ногах лишь потому, что одной рукой упиралась в раковину, а с другой стороны ее придерживал он.

Вот почему она носит черное!

За дверью то и дело раздавались шаги. Мелек включил воду и, не отпуская Зою, смыл с раковины кровь, стер разводы с крана, а потом принялся развязывать узел галстука и судорожно стянул его через голову. Наконец удалось перетянуть руку девушки выше раны жгутом, и кровь перестала биться толчками.

Дверь в туалет открылась, кто-то шагнул внутрь.

— Не видите, девушке плохо? — не своим голосом заорал Мелек на возникшего в проходе китайца. — Идите в женский!

Незадачливый турист мгновенно испарился. Мелек усадил Зою на пол, помог прислониться к стене. Нашел в углу напольную желтую табличку «туалет на уборке» и выставил ее за дверь.

— Вам надо в больницу. — Он судорожно вытирал пол от крови туалетной бумагой — старая, неискоренимая привычка маньяка избавляться от улик. Потом тщательно вымыл руки по медицинской схеме и опустился рядом с Зоей на пол.

— Я сейчас поднимусь, — ответила она. — Мне уже лучше.

— Кровь не остановится.

— Она у меня густая… — беспечным, но слабым голосом отозвалась она. — Да и не так чтобы много. Сейчас остановится.

— Вы не сможете проводить экскурсию.

Она посмотрела на него, и губы раздвинулись в полубезумной улыбке. Половину лица скрывали волосы.

— Думаете, я в первый раз делаю это здесь?

— Я заметил шрамы.

Она подтянула колени и уронила на них голову. Белая, голая, перетянутая его галстуком рука безвольно свисала на кафельный пол в черно-белую клетку. На коже кровавые разводы и тонкий узор шрамов. Будто это была рука инопланетного существа, рептилии.

И вот тут он понял, что никогда не будет прежним. Да, он не убивал уже семнадцать лет, но жажда убивать и наслаждаться запахом смерти не иссякла, стояла комом в горле, неудовлетворенная и вечно ноющая, как застрявший в плоти осколок шрапнели. А сейчас он будто увидел то, что столько лет было от него сокрыто — он не единственный на земле живой человек в мире