Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

господина министра, — это я понимаю, за здоровье писателей, в особенности господина Толстого, — он, кажется, граф? — тоже понимаю. Но почему были подняты бокалы за вас, и не однажды, извините, вызывает с моей стороны протест. За мое здоровье следовало выпить. Ведь это я, господин Чуковский, автор всех статей под рубрикой «Английские солдаты и офицеры — русским братьям по оружию». И, запустив в меня сизым облаком отвратительной дешевой сигары, старик весело подмигнул мне и ткнул желтым пальцем в бок. — Корней Иванович опять выпятил бантиком губы и сейчас же растянул их в ласковой улыбке. — Понимаю, что прямого отношения к вашей теме мой рассказ не имеет. Изложил… для ассоциаций.

Он поднялся и на цыпочках подкрался к двери на веранду, убедился, что девица прилежно трудится над переводом автографа Оскара Уайльда, и, возвратившись ко мне, кинул, усаживаясь в креслице и вытягивая длинные ноги:

— Вспоминается еще такой случай… Вскоре после Февральской революции встретил я на Невском одного издателя. Взял он меня за пуговицу и говорит: «Ты, Корней, человек бывалый и вострый, на дворе революция, надо, стало быть, издать мне что-нибудь революционное — посоветуй автора». Подумал я и предлагаю: «Кропоткина издай. Во-первых, ученый-географ, геолог, путешественник, во-вторых, анархист, в-третьих, князь. Так что, как ход событий ни обернись, не прогадаешь». — «Так сведи меня с ним», — просит издатель. В тот же день отправились к Петру Алексеевичу Кропоткину… не то в датское, не то в голландское посольство, где он проживал в комфортабельном одиночестве, занимая весь особняк. Друг его посол навострил из Петрограда лыжи со всем своим штатом тотчас после Февраля, предчувствуя проницательно, что дело только начинается, и оставил Кропоткину посольское здание с оплаченной прислугой и винным погребом. Встретил нас Петр Алексеевич в овальном зальце сдержанно, даже чуть церемонно, как дипломат, и провел в кабинет с высокими окнами. По-моему, князю-анархисту нравилось жить в этом особняке и писать свои анархистские теории за посольским антикварным столом. Мысль об издании полного собрания его сочинений встретил Петр Алексеевич с большим удовольствием. Довольно быстро сообща мы составили план издания. И вдруг издатель стал перед Петром Алексеевичем извиняться, божиться, вздыхать, мол, сами понимаете, какое время, аванса более трех тысяч дать не могу, со всей бы душой, но не могу, нету. Кропоткин сразу насупился, смерил издателя презрительным взглядом и высокомерно заявил:

«Должно бы вам знать, уважаемый, что я революционер и за свои произведения денег не беру».

Издателю бы обрадоваться, а он заторопился уходить, и простились мы в овальном зальце со знаменитым анархистом как-то неопределенно, поспешно и смущаясь.

Выйдя из посольского особняка на улицу, по-весеннему солнечную и ветреную, издатель мне сказал:

«Не стану я издавать твоего революционера, Корней, пусть даже он князь. Какой же это автор, если денег не берет!»

Пока я записываю рассказ Корнея Ивановича, он выходит к девице на веранду и проверяет ее перевод. Слушаю его суровое резюме:

— Нет, милая девушка, это никуда не годится. Перевод варварский. Не понимаю, откуда вы черпаете уверенность, что можете безнаказанно отнимать у старика время.

Девушка, сдерживая слезы, опрометью пробегает мимо меня, и ее босоножки стучат в полутьме деревянной лестницы.

— Как вам это нравится! — устремляется Корней Иванович в погоню за девицей. — Еще обиделась! А?! Извольте сейчас же вернуться, слышите?

Он появляется, ведя растерянную девушку за руку.

— Садитесь, плакса, — приказывает Чуковский. — Сейчас будем пить чай. А в наказание, — порывшись в папках, разложенных на столе, он вытягивает какую-то старую газетную вырезку и кладет ее перед девушкой, — в наказание быстренько переведите для Алексея Владимировича вот это описание генуэзского турнира между Ллойд-Джорджем, Барту и Чичериным. И считайте, что экзамен мы только начали.

Девица поглядела на великого лицедея, потом на меня и расхохоталась, утирая слезы. А Корней Иванович сказал мне, ухмыляясь:

— Старик за ней еще должен бегать по лестницам!.. А вырезка эта вам пригодится. Мы вам ее подарим вместе с блестящим переводом нашей милой девушки. — И, довольный, засмеялся.

…Двадцатый год… Освобождены Севастополь, Феодосия, Керчь, Ялта. Южнорусская контрреволюция раздавлена. Иностранные миноноски под флагом Красного Креста курсируют между берегами Крыма и Турции, помогая эвакуации разгромленных частей Врангеля. Об этих днях беседую в Одессе с Александром Вертинским на скамейке Приморского бульвара, напротив гостиницы «Одесса», бывшей «Лондонской». Это излюбленное место Александра Николаевича. Днем, перед концертом, он частенько сидит на этой скамье с моряками и накрашенными портовыми девчонками. Старый знаменитый певец, естественно, совершенно не заинтересован прелестями своих собеседниц, но разговаривает с ними доверительно, иногда кормит обедом, шокируя метрдотеля «Одессы».

Александр Николаевич рассказывает мне о Кривошеине, гражданском главе правительства Врангеля, вспоминает, как тот сказал: «Вот эта пуговица на жилете приводит меня в отчаяние и бешенство. Вторую неделю понимаю, что все кончено, и не могу ее пришить — самому некогда, а больше некому».

— И мы в ту пору, — говорит Вертинский, — как пуговицы, оторвались от родины и болтались на одной нитке. В Ялте и Севастополе играли в рулетку, читали Бальмонта, снимали киноленты, но только казалось, что жизнь продолжается. А когда началось бегство, исход… Расскажу вам о лошадях, хотите? — Вертинский закинул локти за спинку скамьи, большие узловатые его руки повисли. Я гляжу на них, вспоминая, какими легкими и умными — да умными и музыкальными — становятся они, когда артист поет о маленькой балерине или прощальном ужине, и эти старые его руки показывают и рассказывают больше слов, нередко жеманных и поверхностно ироничных, хотя почти всегда горьких. — Я видел бегство, — продолжает Вертинский. — Да, я расскажу вам, как гибли, захлебываясь в морской воде, лошади.

Десятки кораблей отходили от берега. Тонули люди, сброшенные с переполненных палуб. Казачьи офицеры прямо на конях прыгали с пристаней в море и плыли к накренившимся кораблям, взбирались по веревочным штормтрапам. Обезумевшие штатские шлепались с узлами и чемоданами в воду, а на рейде дымили французские и английские крейсеры, и сверхдредноут «Император Индии» выбрасывал из своих пушек залпы последнего салюта. А лошади донцов плыли за кораблями, хрипя и захлебываясь соленой водой. Они плыли за хозяевами, которые их бросили, и казачьи офицеры, плача, с кормы стреляли в своих коньков, и те погружались в зеленую пучину, окрашивая ее своей кровью, а еще живые все плыли и плыли за пароходами, мотая мордами и оглашая море диким, пронзительным ржанием, более похожим на предсмертный человеческий крик.

В сценарии я все это описал, но снять сцену с лошадьми не сумел — не было сил губить их.

Ненавидел всегда, ненавижу и теперь всякое живодерство, истребление живых тварей ради экранных эффектов. Избегаю по возможности