Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Иуды»), в 24-м — Адама Мицкевича. Подобно бывшему пирату Морали, Каролина рисовала поэту соблазны бегства, пыталась проникнуть в тайну умонастроения и надежд. Сравните ее притязания с поведением Марины Мнишек в сцене с Самозванцем у фонтана («Я требую, чтоб ты души своей мне тайные теперь открыл надежды…»), вспомните слова Лжедмитрия: «Все за меня. И люди, и судьба. Ты кто такой?» Поляк: «Сабаньский, шляхтич вольный». Случайно ли все это? Пункт пятый…

— Пощадите, Алексей Владимирович, — хлопает в ладоши Цявловский, — версия ваша остроумна, но, простите, несерьезна — кинематографическая штучка. Давайте ужинать.

— Растоптали! — сокрушенно-весело воскликнул я.

И больше в тот вечер к моей версии мы не возвращались. Прошло дней десять. Звонит мне смущенная Татьяна Григорьевна и говорит, что они с мужем просят меня зайти. Являюсь. Пьем чай с вишневым вареньем без косточек. Мстислав Александрович откашливается и деликатно сообщает:

— Обязаны мы с женой перед вами извиниться, Алексей Владимирович. На этой неделе Танюра подняла иконографию, сравнила рисуночки Пушкина с портретом Ваньковича, и я кое-что обдумал и проверил, и, знаете, кажется, ваши дилетантские изыскания… любопытны… Во всяком случае, свою версию вы должны опубликовать…

— Опубликовать? Где? Зачем? Нет, это не по моей части. А вот в сценарии я свой домысел разверну, если вы меня благословите.

…Я поглядел на Василевского. Он быстро писал в тетради. Потом отложил ее и сказал:

— Так что же вам от меня угодно?

— То есть… как? — удивился я.

— Я написал повесть, — сказал он, — это тяжелый труд. С какой стати я стану вам рассказывать о своих источниках и прочем? И повторяю — я нездоров, у меня нет денег, мы с женой голодаем. Но я не продамся.

— Станислав! — донесся возглас жены.

Она вошла в комнату и стала позади мужа. Ее серое лицо было непреклонным.

Я понял, что пришел к Василевскому напрасно, поднялся и стал прощаться.

В дверях меня настиг жесткий голос писателя.

— А Тадеуш Бой-Желенский будет повешен, — крикнул он, — когда сюда придут немцы! А они придут, и вы еще захлебнетесь в крови.

Василевский не ошибся. 30 июня 1941 года передовые части гитлеровской армии ворвались во Львов. Бой-Желенский был арестован в ночь с 3-го на 4 июля и вместе с другими профессорами — медиками, математиками, правоведами, учителями заперт в старой бурсе в Абрамовичах. После коротких бесчеловечных допросов и надругательств все они были расстреляны двумя группами в лощине вблизи Валецкой улицы. Списки обреченных передал немцам Степан Бандера. (Обстоятельства злодейского убийства подробно описаны Владимиром Беляевым в его книге «Я обвиняю».)

Вечером, после визита к Василевскому, мы увидели пана Тадеуша в ресторане гостиницы «Жорж» в цилиндре и накидке, осыпанных золотым конфетти. Вся ресторанная публика и музыканты были наряжены в костюмы эпохи Иоганна Штрауса. Танцевали только под его мелодии — в тот год во Львове шел в кинотеатрах «Большой вальс».

Маскарад беженцев, неустроенных, потерявших родину и в большинстве своем не свыкшихся еще с новым существованием, был удивителен, — жившие призрачной, временной жизнью, эти люди искренне веселились. Пан Тадеуш помахал мне рукой и крикнул пароль:

— Мицкевич!

— Мицкевич и Пушкин, — через головы танцующих послал я ему отзыв.

Директор киевской киногруппы заранее заказал столик и пригласил Эоль. Она была в неизменной короткой юбке-штанах и мужской рубашке, но, увитая серпантином, казалась сегодня даже нарядной. Эоль сняла маску, и я, кажется, впервые обнаружил, что наша переводчица очень хорошенькая девушка с умным, чуть вздернутым носиком.

Пан Тадеуш пригласил ее танцевать, и они кружились в церемонном вальсе.

Возвратившись к нам и беспричинно смеясь, Эоль воскликнула:

— Чудесно!

Поглядела на меня и прошептала:

— Спасибо еще раз за все. — И погрозив пальцем: — Я вас продолжаю изучать.

Поблизости за столиком мы увидели Юлиуша Гардана. Он сидел один и смотрел на веселящуюся публику. К нему подошел хорошо одетый красивый молодой человек, которого я часто здесь видел, и попросил разрешения занять свободное место. Он заказал себе рюмку зеленого ликера, но не притронулся к ней, молча, ни на кого не глядя, странно улыбался.

Около полуночи молодой человек поднялся, не одеваясь вышел на заснеженную улицу и застрелился — я видел это через окно.

Он лежал в сугробе с застывшей гримасой улыбки — аккуратный, с маленькой кровавой ранкой в виске. Его внесли в зал и опустили на пол позади оркестра. Оркестр в цилиндрах продолжал играть. Рядом со мной стоял Юлиуш Гардан. Почему-то я ему протянул руку и назвал себя:

— Спешнев.

— Гардан, — ответил он.

Я знал — скоро обрушится на нас война.

В Москве через три месяца я получил от Гардана письмо и заключение на сценарий «Адам Мицкевич в России». Гардан уже работал на Киевской студии, но пока редактором. Его заключение, дельно написанное, занимало двадцать пять страниц, и я поверил, что Юлиуш поставит фильм. Он приехал в Москву на третий день после начала войны, и в бомбоубежище гостиницы, где остановился, мы с ним обсуждали план постановки, кандидатуры актеров, и моя неприязнь к Гардану отступила, сменилась пониманием и чувством товарищества. Во время воздушной тревоги в опустевшем буфете гостиницы Юлиуш жаловался мне, что жизнь не удалась. У него была мечта — попробовать когда-нибудь благоуханной русской лососины. В Варшаве ее достать было невозможно. В Париже, когда Юлек там оказался, лососина стоила сумасшедшие деньги. В Киеве еще до войны ее всю съели на банкетах. Явился он в Москву — началась война, и розовая благоуханная русская лососина исчезла. Да, жизнь трагически не сложилась, без улыбки шутил Юлек, но почему-то смеяться не хотелось — лососина была метафорой. Юлек был добр, умен и несчастен. В ту ночь на Москву была сброшена первая фугасная бомба.

…Возвращаюсь в красноносую ашхабадскую зиму, в комнатушку студийного общежития, где за окном померк день и падает снег. Юлек вернулся от «мадам Эфрон», поставил на стол стеклянную банку с прозрачным желтым медом, потерянно огляделся.

— Ну, что вы решили, Алекс?

— Жду, — кинул я, — выкладывайте.

— О! — вздохнул Юлек, встряхивая и вешая на гвоздь пальто. — Я спрашиваю о финале сценария.

— Смерть Мицкевича вычеркнул, — зевнул я. — В уме.

— Смерть нельзя вычеркивать, Алекс, — тихо произнес Юлек.

— Что? — поднялся я с матраца.

— Будем пить чай с медом, — включил плитку Гардан.

— Я жду, Юлек.

— О, да, да! — Он сцепил длинные пальцы, и они хрустнули.

— Выкладывайте вашу тайну.

Но Юлек только повторил:

— Будем пить чай. Прекрасная женщина мадам Эфрон. — Юлек посмотрел на меня серыми беззащитными глазами. Его мучили сомнения, он томился.

Я подумал: сейчас Юлек признается, что он сиамский шпион, — и что тогда?

Он наливал кипяток в граненые стаканы с брикетной заваркой.

Пили чай