Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

длинными полированными ногтями и в шикарном варшавском пальто в елочку, подпоясанном по моде того времени солдатским ремешком.

Едем в студийное общежитие, где у Юлека есть комнатка, — достать для меня номер в гостинице не удалось.

Юлек рад мне, но вижу — что-то его гнетет, чем-то он озабочен. Рассказывая о делах, вдруг замолкает на полуслове, дует на посиневшие руки.

Дома Гардан ставит на плитку чайник, чтобы я мог побриться, а он — сделать маникюр. Да, он делает маникюр — даже здесь.

Юлек разбрасывает на полу картоны с эскизами декораций и костюмов для нашего фильма. Их сделал Исак Рабинович, известный московский театральный художник.

Я рассматриваю эскизы. Юлек наливает в пиалу горячую воду и опускает в нее пальцы. Они слегка дрожат.

— Пока вы будете бриться, Алекс, я схожу к мадам Эфрон. — Он покрывает ногти светлым лаком. — Она обещала дать баночку меду. Мы будем пить чай с медом и разговаривать. — Юлек поднимает на меня серые неспокойные глаза, но тотчас отводит их в сторону. — Вы должны знать мадам Эфрон — она артистка московского Камерного театра. А теперь живет тут… совсем недалеко… Я скоро вернусь. — Он дует на покрытые лаком ногти. — Я должен открыть вам тайну, Алекс, но… но не сейчас… когда вернусь и мы будем пить чай… тайну, которая давно меня мучает.

Я настораживаюсь. Мною овладевают дурные предчувствия.

— Какую тайну, Юлек?

Он надел пальто, затягивает на талии ремень.

— Алекс! Умоляю! Когда вернусь… — И он выходит. И вскоре за окном пропадает в снегу его чуть сгорбленная, с вытянутой тонкой шеей фигура.

Я наливаю в металлический стаканчик кипятку, опускаю в него кисточку, смачиваю лицо и начинаю намыливать душистым бруском. Какая еще, к черту, тайна? Впрочем…

Я снова думаю о Мицкевиче. В кибитке с фельдъегерским колокольчиком кони несут его в Россию… Петербург… Как показать и верно оценить встречу его с Рылеевым и Бестужевым, письмо Рылеева к друзьям на юге, которым он снабдил польского поэта?

Юлиуша Гардана я встретил впервые зимой сорокового года во Львове, переполненном беженцами из Варшавы. В эту лютую зиму молодые польские женщины продавали на толкучках рубашки своих убитых мужей. (В ледяном храме недалеко от гостиницы «Жорж» стояли коленопреклоненные на промерзшем каменном полу вдовы и мужчины с черными повязками на рукавах, а ксендз, вознесенный над молящимися, со своего балкончика проклинал не Гитлера, а большевиков. А перед костелом стыл в тридцатиградусной стуже молоденький советский милиционер, не зная, что к ночи его застрелят.

В цукернях еще подавали горячий шоколад, а в лавчонках, торгующих парфюмерией и галантереей, можно было купить одеколон оптом — в тяжелых огромных бутылях. Застывший Львов пропах сладковатым довоенным «шипром».

Львов когда-то был городом русским, потом украинским, австрийским, назывался Лембергом, стал польским, и вскоре ему предстояло испытать ужас германской оккупации. Беда, отчаяние и предчувствие нового бегства бродили по его нарядным улицам. Здесь я понял, что война неизбежна — наша война с Гитлером.

В ресторанчике в венском стиле, с медными овальными окопными рамами и массивными начищенными дверными ручками, сидели за столиками спекулянты и торговцы наркотиками с полированными проборами. Здесь тоже пахло польским «шипром» и предательством, у которого не было родины. Днем около базаров прохаживались пожилые евреи в теплых лапсердаках и твердых круглых черных шляпах, заложив руки за спину. Их сопровождали сыновья с пейсами, в зеленых брюках гольф и полосатых чулках.

В «Артистическое кафе» я пришел с директором украинской киногруппы, которому было поручено содействовать мне в делах, связанных с изучением материала для сценария «Адам Мицкевич в России». Мне предстояло встретиться с мицкевичелогами, тоже беженцами из Варшавы, порыться в книгах большой львовской библиотеки. Для этого необходима была переводчица. Мой спутник условился с ней встретиться в «Артистическом кафе». Здесь было шумно, пахло дурной едой и косметикой. Ели за столиками не раздеваясь — актеры в пальто, подпоясанных ремнями, женщины в дорогих шубках и крестьянских платках, игривых шапочках и простреленных шинелях. В кафе плохо топили, из окон дуло. Мужчины, вспоминая бегство, сводили мстительные счеты. Женщины смеялись, курили, плакали, исступленно кокетничали. В углу неподвижно сидел в большом высоком кресле грузный старик, знаменитый варшавский актер, и все подходили к нему и целовали его тяжелую крупную, со вспухшими венами руку, унизанную перстнями. Старик дремал, изредка покачивая львиной головой.

Подошел приложиться к руке и бегствующий интеллигент с грустными серыми глазами и маникюром на длинных ногтях.

— Это Юлиуш Гардан, режиссер, — сказал мой спутник. — Он заинтересован вашим будущим сценарием. — Познакомить?

— Не сейчас — Я уселся за столик и стал разглядывать публику. — Сперва договоримся с переводчицей.

— Его пригласили на Киевскую студию, и я обещал вас свести.

— Преждевременно, — еще раз бегло взглянул я на Гардана, беседовавшего с величественным старцем. — У режиссера ногти с маникюром. Не может мужчина с такими ногтями поставить фильм о двух великих поэтах.

Мой спутник поглядел на часы.

— Переводчица будет минут через пять. Кажется, она девушка точная.

— Вот все кричат: «Челенца, челенца!» Что это? — спросил я. — Женское имя, обращение или…

— А звучит нежно? — рассмеялся спутник. — Но это всего лишь телячья отбивная. Закажем?

— Рискнем.

— Челенца! — крикнул он и поднял два пальца.

— Добже, пан, — обернулась официантка, целуясь со знакомыми актрисами, расположившимися за соседним столиком. На секунду она присела к ним, собрала посуду, пощебетала и, покачивая бедрами, обвязанными теплым шарфом, направилась с подносом через зал.

— Знаете, кто она? — наклонился ко мне мой спутник. — Дочь варшавского миллионера. — Мимо пронесла поднос с отбивными другая официантка, тучная иудейка с дикими прекрасными глазами. — А это… бывшая звезда еврейского варьете. Она была любовницей немецкого полковника, он помог ей бежать из варшавского ада.

Дочь миллионера принесла нам отбивные, и тут появилась переводчица. Мы поднялись.

— Эоль, — назвала она себя. — Так меня зовут. — Она заметила, что я ее рассматриваю с удивлением. И покраснела.

В огромном рыжем мужском пальто, похожем на непроспавшегося ломовика, в кокетливой тирольской шляпке с перышком и в короткой клетчатой юбке-штанах, обладательница мифологического имени напоминала чучело. Под ее пальто виднелась мужская рубашка, вместо запонок рукава были скреплены зелеными бусинками.

Девушка вынула блокнот и карандаш и приготовилась записывать. Мы предложили ей с нами пообедать. Я был уверен, что она голодна. Но Эоль отказалась.

Директор быстро договорился с ней об условиях работы, а я коротко изложил, какие книги надо заказать для меня в библиотеке, и с кем созвониться. Прежде всего я попросил связаться с Бой-Желенским. Эоль все записала. Я ей сказал, что живу в гостинице «Жорж» и буду ждать ее внизу завтра в десять утра. Разумеется, я