Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

class="p1">— Я отправляюсь за границу. Приехал проститься. Где твой муж?

— Уехал к соседям, — голос ее дрожал. — Он знал, что ты будешь сегодня. Не думай о нем дурно, Адам.

— Не надо, Мариля, — сказал Мицкевич. — Теперь я спокоен. Говорят, «Вертер» спас Гёте от самоубийства. Меня спас монолог моего Густава. Я выплакал свое несчастье, и остались только аккуратно напечатанные строки.

— Строки! — тихо воскликнула Мариля. — Твои строки! Теперь все знают, что это обо мне и о тебе. Как люди смотрят на меня!..

На удлиненном лице Мицкевича обозначилась морщина возле рта, — резкая, саркастическая.

— Быть может, это сделает твое имя бессмертным, Мариля. Утешься хотя бы этим. Ведь ты умеешь утешаться.

— Ты не любишь меня больше? — Она куталась в шаль.

— Нет, — сказал Мицкевич.

— Не верю! — прошептала женщина.

— Сейчас докажу тебе. — Он был спокоен. — Сядь сюда. Мы сыграем с тобой партию в шашки, и ты все поймешь.

— В шашки?! Теперь?!

Мицкевич кивнул, расставляет шашки.

— Я всегда тебе проигрывал, Мариля, помнишь? Потому что ты смотрела на доску, а я на твое лицо. Садись. Твой ход.

— Не мучай меня.

— Твой ход. Ведь ты хочешь поверить, что я спокоен. Играй. Все случилось, как должно было случиться. Когда мы с тобой познакомились, Лаврентий Путкамер был уже твоим женихом. И ты поступила только честно, выйдя за него замуж. Ты всегда любила не меня, а мои баллады. И ты очень боялась бедности, Мариля. Твои ход. Ты невнимательна.

— О, если б Лаврентий был зол, жесток! — произнесла Мариля. — Если бы он бил меня! Я была бы счастливей. Но он всегда говорит о своей вине перед тобой.

— Видишь, я выиграл, — делает последний ход Мицкевич. — Прощай.

Мариля выходит за ним на крыльцо, стоит в темноте. Мицкевич садится в карету. Мариля подбежала, задохнулась.

— Адам!.. Адам!..

— Я обманул тебя, — протянул он Мариле на раскрытой ладони две спрятанные им шашки. — Я, как всегда, проиграл. Я люблю тебя и никогда не сумею забыть. — Он захлопнул дверцу и кинул вознице: — В Вильно!..

…В Вильно сенатор Новосильцев, назначенный верховным комиссарам Царства Польского, уже ведет следствие о студенческих обществах филоматов и филаретов, с которыми связан Мицкевич. Поэт еще не знает, что раскрыты заговоры в Крожах, Свислочи, Ковне, Кайденах. «Я одурманиваю себя кофе и табаком, — жалуется друзьям Мицкевич, — стихи вытягиваю из себя, точно железную проволоку. Я болен. Я оцепенел».

А друзья в трактире недалеко от Виленского университета скандируют его «Оду к молодости», ставшую гимном филаретов:

В счастье всего есть цели всех…

Единством сильные, страстью умные,

Вместе, молодые друзья!..

И однажды, возвратившись из трактира домой, Мицкевич застает у себя жандармского офицера, который сжимает в руке густо закапанную воском «Оду к молодости», и солдат, роющихся в рукописях и вещах.

…В пустой холодной канцелярии следственного комитета тлеет камин. На кушетке, повернувшись лицом к степе, лежит, накрывшись шинелью, сенатор. Из-под подушки торчит дуло его пистолета. Мицкевич стоит перед следователем.

— Когда закончили курс в университете?

— В 1819-м.

— Чем занимались после?

— Служил учителем в Ковно.

— «Дзяды», «Баллады и романсы», «Ода к молодости» — все это написано вами?

— Да.

— Когда вступили в общество филаретов?

— Я не знаю такого общества.

— Лжет! — бросает из-под шинели сенатор.

Следователь приказывает капралу:

— Приведи магистра Яна. — Следователь взглянул на Мицкевича: — Кого знаете из российских авторов?

— Жуковского.

— Лично?

— Нет, разумеется. Читал его «Людмилу». И, смею надеяться, мне не повредит, если скажу, что был восхищен.

— А кто написал… — Следователь полистал бумаги в папке.

Увы, куда ни брошу взор,

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор…

— Не знаю.

— Ода «Вольность» Александра Пушкина вами не читана?

— Нет.

— А ведь есть сходство…

Сегодня право силы,

А завтра сила прав.

Не правда ли? Из вашей «Песни филаретов». И как же так — в обществе не состояли, а гимн для него сочинили?

Капрал вводит Яна, худого человека с болезненным суровым лицом.

— Магистр, — обращается к нему следователь, — на прошлом допросе вы сказали, что нет такой муки, которую бы не вынесли ради успеха ваших тайных предприятий и возрождения Польши.

— Да, это так.

— Значит, существовало общество филаретов?

Ян исподлобья поглядел на Мицкевича, ответил:

— Вам лучше знать.

— И вы верили в успех?

— Пламя веры согревало наши души.

— Пламя обжигает руки, — откинул шинель сенатор.

Ян наклонился к камину, берет голой рукой пылающую головешку, выпрямляется и, держа огонь у груди, устремляет на сенатора неподвижный взгляд.

Сенатор отвернулся к стене, накрывшись с головой шинелью.

— Я не боюсь угара.

К Яну подошел Мицкевич и поцеловал его опаленную руку.

…Я отбрасываю черновики сценария, гляжу в запотевшее вагонное окно, по нему стекают серые капли. Над пустынными песками, под перестук колес, летит мокрый снег. Бормочу стихи Пушкина о Мицкевиче — одни и те же, в который раз:

                      Он между нами жил,

Средь племени ему чужого, злобы

В душе своей к нам не питал, и мы

Его любили. Мирный, благосклонный,

Он посещал беседы наши. С ним

Делились мы и чистыми мечтами,

И песнями…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Он говорил о временах грядущих,

Когда народы, распри позабыв,

В великую семью соединятся…

В вагоне не топят. Я мерзну. Мною опять владеет нелепая и беззащитная среди войны жажда всечеловеческого братства. И такая же нелепая сейчас тревога за судьбу моего первого сочинения на историческую тему.

Гитлер захватил половину Европы. Растерзана Польша. Идут бои на нашей земле. А я работаю над сценарием об Адаме Мицкевиче, рисуя его фигуру рядом с Пушкиным. Мой замысел охватывает время с 1823 по 1828 год, так называемый, «русский период» в жизни Мицкевича, когда он выслан из Литвы на юг, в Одессу, где знакомится с будущими декабристами, а позже, в Москве, — с Пушкиным. Через дружбу Пушкина и Мицкевича прокладываю мысль о грядущем дружестве двух культур — польской и русской.

Поезд тащится через метель в Ашхабад. Вместо кораблей с женственно изогнутыми парусами, явившимися мне в молодости в горячем мерцании дальних песков, за вагонным окном летит над Каракумами снег.

Вскоре состав останавливается посреди красноносой ашхабадской зимы. В замерзшем садике рядом с вокзалом стоит засыпанный снегом верблюд. Меня встречает в качестве представителя эвакуированной в Ашхабад Киевской киностудии польский режиссер Юлиуш Гардан.

Юлиуш, Юлек, бегствующий интеллигент с