Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

— В этом кресле, имейте в виду, сидел Бернард Шоу.

— Мне встать? — спросил я с веселой растерянностью.

— Ну что вы, что вы! — запротестовал Таиров. — Я просто хочу рассказать забавную историю. Был у нас спектакль из трех фрагментов «Египетские ночи». Начинался он первым актом «Цезаря и Клеопатры» Шоу. Узнаю, что приехал в Москву сам автор. Позвонил мне Максим Максимович Литвинов и сказал, что приедет с великим английским старцем смотреть спектакль. Они появились минут за пятнадцать до начала, и с ними какие-то почтенные дамы. Разумеется, мы подготовились к встрече — было шампанское, стояли бокалы. Памятуя, что импровизация должна быть всегда хорошо обдумана, я, подавая Шоу бокал, произнес заранее составленную речь о том, что приветствую в его лице великого англичанина, наследника Шекспира, Бен-Джонсона, Шеридана и так далее. Шоу терпеливо выслушал мой спич, сидя вот в этом самом кресле, поднялся, поставил на стол бокал и заявил: «Благодарю вас, господин Таиров, за ваши лестные слова обо мне и всех замечательных британцах, я непременно все это им передам на том свете, но что касается меня, то я ирландец и терпеть не могу англичан. Еще раз благодарю вас». И с этими словами вышел, сопровождаемый дамами, а Литвинов, сердито опустив уголки рта, развел руками. Я понял, что наговорил чепухи, и был в полном отчаянии. После конца первого акта вот эта дверь приоткрылась и ухмыляющийся семидесятипятилетний Шоу, просунув в нее голову, спросил по-английски: «А здорово я вас напугал? Не огорчайтесь, мое сердце принадлежит всему миру, я интернационалист, и мне понравилось все, что вы обо мне сказали, — грубая лесть еще никого не прикончила. Просто никогда не могу отказать себе в удовольствии кого-нибудь надуть и немного развлечься. Госпожа Коонен играла прекрасно, а поставили вы довольно скверно. Благодарю вас». И он исчез.

Мы посмеялись.

— Вы знаете, — продолжал Александр Яковлевич, — еще Толстой упрекал Шоу в несерьезности и шутовстве. А тот отвечал: «Предположим, мир — это только одна из шуток господа бога. Разве поэтому не стоит превратить его из плохой шутки в хорошую?»

Мы опять посмеялись, все более ощущая, что Таирову вовсе не до шуток. Наклонив лицо и упершись руками в стол, он произнес негромко и твердо:

— Все понимаю… Я тоже старался принадлежать сердцем всему миру.

* * *

…Признаюсь, единственную свою детективную пьесу, написанную, кстати сказать, в соавторстве, я не переоценивал. Однако стыдливо связывал с ней некоторые практические надежды, которые, к моему удивлению, полностью оправдались.

«Опасный перекресток» поставили Московский театр имени Моссовета, почти все профессиональные театры страны, два театра в Берлине. Не устояла от соблазна и академическая «Александринка». Меня пригласили в Ленинград прочесть пьесу. На вокзале я был встречен администраторами с почестями, достойными магараджи, и водворен в трехкомнатные апартаменты «Астории» с белой мебелью. Это был «люкс» для иностранцев: на антикварных вазах и статуэтках висели ярлычки с ценой — их можно было купить. Администраторы вручили мне конверт и даже не попросили немедленно расписаться в получении денег. Я понял, что бывший императорский, а ныне Академический театр имени Пушкина сохраняет утраченный обычай считать автора уважаемым лицом.

Днем я был доставлен в театр и познакомился с главным режиссером — Леонидом Сергеевичем Вивьеном. Он встретил меня среди золотистых занавесей и таких же кресел, попыхивая хорошо обкуренной трубкой «донгхилл», и сказал, что прежде всего хочет мне показать театр. «Театр прекрасен, когда пуст и в нем живут одни надежды». Я смутился, вспомнив о своих корыстных ожиданиях, связанных с «Опасным перекрестком». Словно почувствовав это, Леонид Сергеевич произнес:

— А я читал в «Крокодиле» эпиграмму Алексея Суркова, посвященную «Опасному перекрестку» и «Особняку в переулке» братьев Тур. Сейчас, сейчас, вспомню…

Пусть на заманчивых подмостках

Соблазны славы велики,

Не возводи на «Перекрестках»

Картонные «Особняки»…

Я покраснел.

— Обиделись на Суркова? — спросил Вивьен.

— Нет.

— А на меня?

— Не очень. Однако недоумеваю…

— Почему «Александринка» заинтересовалась «Перекрестком»? А вот не скажу… пока.

Мы вошли в полутемный многоярусный зал. Кресла партера были накрыты серой тканью, но балконы тускло светились золотом. Вивьен не поленился подняться со мной на галерку. Сцену и нескольких актеров посреди нее, освещенных дежурным светом, я увидел отсюда словно в перевернутом бинокле — они были далеко-далеко внизу, но я слышал их шепот и дыхание. На сцене шла репетиция.

— Какова акустика! — окутался синим дымом Вивьен. — Умели строить! — Он курил дорогой табак и вид имел благодушный и барственный. — А наружные стены? Обратили внимание? Толщина почти полтора метра. Во время блокады в наш театр угодил большой снаряд, но застрял и не разорвался, вернее, ничего не сокрушил.

Вивьен говорил насмешливо, спокойно, а ведь был человеком решительным.

Кто-то рассказывал мне: в незапамятные времена, в восемнадцатом году, Леонид Сергеевич по недоразумению был приговорен к расстрелу, но счастливо избежал печальной участи, на ходу поезда выпрыгнув из арестантского вагона.

Вечером в золотистых креслах и на диване расположились старые, прославленные актеры — заседал худсовет. Вивьен сидел в углу, возле овального столика, накрытого туго накрахмаленной розовой скатертью, со стаканами в начищенных подстаканниках и розетками для варенья. Я читал детективную пьесу. После первого акта, сладко зевнув, поднялась народная артистка Тиме и вышла. Я насторожился. После конца второго действия многие в креслах уже дремали. Впав в отчаяние, я с трудом дочитал сочинение. Старики радостно очнулись и стали молча выходить один за другим в фойе. Леонид Сергеевич объявил перерыв и закурил трубку. Официантка в наколке внесла пузатый электрический самовар, поставила его на столик и стала заваривать чай. Вивьен смотрел на меня насмешливо. Я сказал:

— По-моему, вы зря на меня, как говорится, потратились, Леонид Сергеевич.

— Почему вы так решили? — приподнял Вивьен брови.

— Пьеса провалилась, — произнес я надорванным голосом. — Они спали.

— Да что вы! — махнул рукой Вивьен. — Они так оживленно слушали! Им очень понравилось.

Самое поразительное — Вивьен сказал правду.

«Старики» вернулись, им подали чай с вареньем. Они улыбались. Первым говорил режиссер Александр Александрович Музиль. Он был моложе остальных, но старые актеры его одобрительно слушали, звенели маленькими ложечками в стаканах. Потом один за другим принялись хвалить пьесу:

— Так интересно! Такая увлекательная история! А мы и не знали, что американские шпионы купили секретную картотеку немцев. А наши-то, наши разведчики какие молодцы! Очень хорошая вещь, скорей надо ставить.

Леонид Сергеевич смотрел на меня с иронией. Позже, когда все разошлись, сказал мне, подмигнув:

— Вот какая у нас акустика! Теперь поняли, почему заинтересовалась «Александринка» вашей пьесой? Старики почувствовали себя на «перекрестке» современной мировой борьбы. И