Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

меня был замечательный маленький ночной театрик, наподобие московской «Летучей мыши», возникшей из капустников в Художественном театре. А для своего заведения я не только сам сочинял миниатюры, но даже иногда рисковал конферировать на представлениях.

Эоль добросовестно переводила веселую исповедь пана Тадеуша, увы, с трудом поспевая за его стремительной речью. Он заметил это и предложил:

— Давайте освободим нашу милую пани переводчицу от словесной погони. Честное слово, она слишком волнуется, пока я рассказываю вам всякий вздор. Я буду говорить по-польски, а вы по-русски, и, уверяю вас, мы великолепно поймем друг друга. В особенности когда перейдем к Мицкевичу и замыслу вашего фильма. Договорились?

— Да, да, — покраснев, но нисколько не обидевшись, поддержала Эоль. — Это будет чудесно. А я послушаю.

— Итак, — продолжал Бой-Желенский, — вас интересуют взаимоотношения Мицкевича и Пушкина, их дружба, так?

— Главное вы уже поняли. — Я чувствовал себя с веселым обладателем академической шапочки, надетой набекрень, исключительно легко и просто. — Теперь, когда шовинизм обрушился кровавым безумием на Европу, искусил и развратил людей, символ дружбы двух великих поэтов кажется мне целительным. Я начинаю с Литвы, ареста Мицкевича и высылки его в Россию, где он находит друзей и единомышленников. В Петербурге и Одессе Мицкевич сближается с будущими декабристами. Идет по следам Пушкина. Знакомится с Каролиной Сабаньской, любовницей Вита, начальника поселений юга России, не подозревая ее предательской роли. Каролина увлечена Мицкевичем, как год назад, в 1823-м, Пушкиным, обольщает Мицкевича свободой, возможностью бегства в Константинополь, страны Леванта. Путешествует с Витом и польским поэтом по Крыму, где у каждого свои цели: Мицкевич ищет встречи с членами Южного общества, Вит везет донос на него. А в это время Пушкин в пустом михайловском доме слышит голоса своей трагедии о царе Борисе, допытывает, допрашивает прошедшее, предчувствуя гибель друзей. Мицкевич и Пушкин впервые встречаются после поражения восстания декабристов. В доме Веневитинова Пушкин читает друзьям «Бориса Годунова», а позже, на гулянье под Невинским, говорит Мицкевичу, что только ссылка спасла их обоих от каторги или веревки: их виселицы стояли б рядом.

Я поглядел на папа Тадеуша. Он слушал внимательно, и я решил рассказать некоторые подробности.

— Польские националисты пытаются разорвать дружбу поэтов, утверждая, что приятельские отношения Мицкевича с Пушкиным примиряют Польшу с Россией. Здесь я допускаю домысел — против дружеского союза «солнца русской поэзии», как тогда выражались, и «вождя польского слова» объединяются суровый Ян и оскорбленная Мицкевичем Сабаньская. Пушкин переводит в это время поэму Мицкевича «Конрад Валенрод», читает друзьям вступление к ней. Враги ее объявляют «поэмой измены», указывают на эпиграф из Макиавелли, предпосланный «Валенроду»: «Есть два рода борьбы: надо быть лисицей и львом», приводят завязку поэмы: литовец — читай: поляк — проникает к крестоносцам и становится их магистром, чтобы погубить орден, — не есть ли это иносказание, намек? — «Да, быть лисой и львом, — но с кем, — защищается Мицкевич, — против кого? Я осудил одинокий подвиг Валенрода и не вас «прожигаю, а лишь наши оковы». Такова примерно канва. Как закончить сценарий, еще не знаю. Отъездом Мицкевича из России или польским восстанием тридцатого года, столкнувшим через пространство Пушкина и Мицкевича, Сабаньскую, Мицкевича и Вита, назначенного усмирителем мятежной Польши. А быть может, сценой перед памятником Петра. Пушкин и Мицкевич укрылись одним плащом, и звучат стихи Мицкевича:

Мглистый вечер плыл над Петроградом,

Под одним плащом стояли рядом

Двое юношей. То был пришелец,

Польский странник, жертва царской мощи.

И народа русского певец,

Знаменитый в царстве полунощи.

Стали близкими с недавних дней,

Но все дружелюбней и родней

Души их в парении свободном,

Словно два альпийских смежных пика,

Разделенные потоком водным…

Пан Тадеуш улыбался. Одобрительно. Но улыбался. Я посмотрел на Эоль. Она сжала горящие щеки ладонями, была взволнована. Все, о чем я говорил, видимо, болезненно связывалось с ее жизнью. Ее душа была разделена «потоком водным» и вместе с тем жаждала воссоединения с новой действительностью, с миром, который радостно принял Бой-Желенский и в котором жил я.

— Прекрасно, — сказал профессор. — Начнем с конца. Как начались события 1830 года? В Женеве Мицкевич узнал, что Париж восстал. Царь Николай привел в боевую готовность польскую армию, чтобы использовать ее как передовой карательный отряд против французской революции. Но поляки повернули оружие против царя, не желая воевать с французами. Они захватили Бельведер и освободили Варшаву. Брат Николая, великий князь Константин бежал. Мицкевич не верил в успех шляхетского восстания, помня уроки трагедии 14 декабря. Однако, перебравшись в Рим, каждодневно с тревогой ждал известий светового телеграфа из Польши. Он стремился на родину, но у него не было денег, чтобы нанять карету. А его приятель Сергей Соболевский и Голицын рвались в Россию.

— Я думал об этом! — воскликнул я. — Друзья объединяют капиталы, нанимают вместе экипаж и мчатся в нем, чтобы принять участие в восстании — Мицкевич на стороне поляков, Соболевский в составе войск русского царя, возможно даже, под начальством Вита.

— Я дам списочек книг, которые следует вам просмотреть, — сказал Бой-Желенский.

— И о Сабаньской и ее отношениях с Мицкевичем и Пушкиным, пожалуйста.

— Знаете, вам полезно встретиться со Станиславом Василевским. Он написал, кажется, повесть о Сабаньской, располагает материалом. Я с ним дружбы не веду, но все же можете сказать ему, что я вас послал. — Он повернулся к Эоль: — У него нет телефона, завтра я раздобуду адрес.

Пан Тадеуш дал мне еще ряд советов и, прощаясь, рекомендовал поскорей встретиться с Василевским.

На следующий день мы отправились на его поиски. На перекрестке Эоль посмотрела на синюю эмалированную табличку с названием улицы.

— Нам направо… Я вам очень благодарна.

— За что?

— Пусть временно, но у меня есть работа. И вы… вы не обидитесь?

— Постараюсь.

— Вы первый русский, с которым я свободно говорю обо всем. Мне кажется, я вас понимаю… — Девушка, смутилась, и скулы ее стали пунцовыми. — Вернее… я вас изучаю, и вы меня революционизируете… Вы не обиделись? — Она остановилась. — Кажется, вот этот дом.

Мы поднялись по грязной, полутемной лестнице и вошли в какую-то квартиру — дверь была отворена. Миновали коридор и длинную комнату с цветными витражными стеклами в стрельчатом окне. Мебели в комнате почти не было — только высокое овальное зеркало, а в углу груда тряпья, поношенные костюмы и шляпы и несколько бутылей с зеленоватым «шипром» (этот проклятый «шипр» просто меня преследовал). Из лилово-розового сумрака кто-то глядел нам вслед. Я обернулся. Мужчина в широком пальто и конфедератке торопливо засовывал в портфель мятые деньги. На