Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

как и превратности любви Безлыкова и девушки-воина Глаши Дьяковой, многое определили в сценарии и фильме, помогли слить драматизм и документ, политику и лирику, поэзию и факт. Менье сыграл в фильме Ростислав Плятт, Безлыкова — Сергей Яковлев, Глашу — Людмила Хитяева, штабс-капитана Русанова — Николай Еременко, Ллойд-Джорджа — Владимир Белокуров, Барту — Сергей Мартинсон. Нет нужды подробно останавливаться на том, сколь важная задача выпала на долю Григория Белова, некогда исполнившего роль Мичурина в картине Довженко. Глубокий и тонкий артист нашел удивительно верную трактовку роли Чичерина, сообщил ей стиль мужественной простоты, которая, по моему замыслу, должна была отличать и наш фильм в целом.

Нынче я понимаю, что «Москва — Генуя» была для меня темой не только крупного политического калибра, но прежде всего глубоко личной — мотивы человеческой интеграции она выводила на уровень политической борьбы за мир и разумное сосуществование стран и народов.

Главным моим консультантом по сценарию был доктор исторических наук Б. Е. Штейн, секретарь советской делегации в Генуе, а впоследствии посол СССР в Италии.

Режиссерскую разработку картины консультировали участники Генуэзской конференции — заведующий хозяйственной частью нашей делегации Александр Николаевич Эрлих и финансовый эксперт Николай Николаевич Любимов. Разумеется, я советовался и с многими другими дипломатами и вообще современниками изображаемых событий, — например, с Александром Вертинским и Корнеем Ивановичем Чуковским.

Вспоминаю о моих беседах с Чуковским, относящихся, думается, к концу пятидесятых годов. Стоим мы как-то с писателем Павлом Нилиным на дачной просеке, а среди деревьев в дрожащей солнечной теплыни идет нам навстречу Чуковский в длинной чесучовой тужурке.

— Корней Иванович идут лично, — весело сообщает Нилин, с удовольствием предчувствуя обмен комическими дерзостями, и громко, чтобы Чуковский все слышал, продолжает: — Если бы они носили очки, мы могли бы смело сказать: очковая змея!

Корней Иванович останавливается против нас, сдувает прядку с крупного носа, приглаживает длинными пальцами седые волосы и нараспев произносит:

— Мальчики! В Финляндии Леонид Андреев назвал меня гораздо лучше: Иуда из Териок. — И хихикает. — Вам, людям малоинтеллигентным, конечно, неизвестно, что как критик я никогда не являл собою ангела и редко ограничивался в статьях одними комплиментами.

Корней Иванович умеет быть юмористически беспощадным и к себе, и к своим собеседникам.

Он великий лицедей. Вернувшись из Англии после получения в Оксфорде звания почетного доктора, Чуковский не раз у себя на даче надевает для посетителей оксфордскую мантию и шляпу и повторяет свою торжественную речь на английском языке.

Как-то после войны я спросил Корнея Ивановича:

— Как дела?

Он насмешливо сморщил большой ноздреватый нос и ответил:

— Сперва в детской литературе было так: Чуковский и Маршак. Потом: Маршак, Михалков и Чуковский. А теперь: Михалков, Агния Барто, Маршак и др. Мои дела — «и др.».

О Чуковском Леонид Максимович Леонов мне однажды сказал:

— Корней Иванович личность уникальная. Он прожил три жизни — и все крупно, достигнув признания. До революции был знаменитым критиком, журналистом. В семнадцатом эта полоса кончилась. И стал он детским писателем, и несколько поколений заучивали в детстве его нелепо-прекрасные стишки. И это оборвалось. И Корней Иванович утвердил себя в литературной науке, написал выдающийся труд о Некрасове, получил Ленинскую премию. А какой рассказчик! Давно бы ему не книги писать, а беседовать на дому с государственным микрофоном — ведь эпохи теснятся в его замечательной памяти! Сотни событий, историй!

Я заехал на дачу к Корнею Ивановичу и попросил его об аудиенции.

— Дипломатическая жизнь Петрограда вас интересует? Ладно, что-нибудь вспомню. — Он выглянул в окно и увидел мою открытую «Победу», в которой было полно детей. — Куда это вы собрались?

— Купаться. На Николину гору.

— Возьмете с собой старичка?

— Почтем за честь.

— И отлично. А я захвачу с собой вот эти странички — сказочку Джанни Родари перевел… довольно длинную.

Всю дорогу в машине Корней Иванович читал моей дочке и ее подружкам сказочку. И на пляже читал. И на обратном пути — в общей сложности часа два-три, громко лицедействуя на горячем ветру, под июльским солнцем.

Разговор наш о дипломатической жизни Петрограда состоялся только к вечеру, на даче у Корнея Ивановича, а времени уже было в обрез — ложился он спать рано, в девять, самое позднее в десять, чтобы встать в шесть утра. А тут еще какая-то длинная испуганная девица явилась наниматься в секретари. Я знал, что у Чуковского есть секретарь. Но ему нужна была, оказывается, еще одна помощница со знанием языка, чтобы разобрать и систематизировать английскую часть его архива. Девица ожидала на веранде, и ее веснушки в смятении пламенели под лучами закатного солнца. Корней Иванович вынес девице папку с автографами английских писателей и сказал, показывая на пожелтевший плотный лист бумаги с россыпью мелких буковок, частично зачеркнутых:

— Это стихотворение Оскара Уайльда. Благоволите перевести.

Девица поняла всю тяжесть предстоящего испытания и помертвела.

— У вас есть, милая девушка, сорок минут, — вкрадчиво и не без яда пропел Корней Иванович и вернулся ко мне в комнату.

— Ну-с, поскольку тут возник Уайльд, кстати, не англичанин, а ирландец, расскажу вам одну историю… Как вы знаете, в Англии я бывал не раз, а впервые туда отправился на медные деньги в качестве собственного корреспондента… одесской газетки «Копейка». — Корней Иванович сложил сардонические губы бантиком и на мгновение примолк, дабы я оценил должным образом сказанное. Затем продолжал: — По возвращении в Россию я неизменно выписывал и получал британскую прессу — даже во время первой мировой войны. В одной лондонской газете печатались тогда статьи и заметки под рубрикой: «Английские солдаты и офицеры — русским братьям по оружию». На всякий случай я эти статейки вырезал, и у меня накопился довольно обширный материалец. Был я в то время без средств — все прежние договоры с издателями из-за войны как-то распались. А тут стало известно, что у меня имеется подборка об англо-русской союзнической солидарности, и мне заказали брошюру. Разошлась она молниеносно и в известной мере меня прославила. В пятнадцатом году стали составлять делегацию для поездки в Лондон, как теперь говорят, в порядке культурного обмена. Компания образовалась довольно пестрая: министр Набоков, писатели Алексей Толстой и Василий Иванович Немирович-Данченко, брат Владимира Ивановича, режиссера… и я, как знаток английской жизни и автор нашумевшей брошюры. Приняли нас в Лондоне прекрасно. Были торжественные встречи, речи, все как надо. В последний вечер в нашу честь устроила банкет лондонская пресса, по-моему, в каком-то театре. Все ужинали в партере, а мы на сцене. Когда все тосты были произнесены и устроители стали тушить свет, а гости постепенно расходиться, ко мне на сцену забрался дурно выбритый, тощий старик, несомненно филистимлянин, и брюзгливо заявил: «То, что пили за здоровье