Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

винтовка, ее судьба, ее жизнь. Рука комиссара сжала пальцы девушки, вцепившиеся в затвор. Камера медленно поднимается ввысь, и скоро тела на песке становятся едва различимыми, и звучит чужой голос из другой уже, следующей сцены:

— А дальше?.. что же дальше?

— Я все равно ненавижу Афродиту! — смеется актриса, лаская лошадь. — Но сцена мне нравится.

— Слава богу, говорю я. — И уж если мы заговорили о монтаже и вспомнили Толстого, расскажу вам, как сама жизнь иной раз бывает поразительно монтажна. После ссоры с Толстым и семнадцати лет отчуждения в Ясной Поляне снова появился Тургенев. Он сед, ему шестьдесят. Лев Николаевич младше его на десять лет. Духовные несогласия между ними остались, но оба желают примирения. Однажды дочь Толстого Татьяна застает такую сцену: на длинной доске, перекинутой через бревно, качаются Иван Сергеевич и Лев Николаевич — то один взлетает вверх, то другой. Из-за подагры Тургенев в огромных башмаках с очень широкими носками. Он подскакивает в них при взлете, и белые кудри гостя встряхиваются. Сергей Львович, сын Толстого, вспоминает, как в последний свой приезд Тургенев поддался бесшабашному веселью и пригласил на танец Машу Кузьминскую, двенадцатилетнюю девочку, и протанцевал с нею канкан с приседаниями. Все хохотали. В этот день Толстой отметил в своем дневнике: «Тургенев — канкан. Грустно». По-моему, сцепление замечательное. Кстати, слово «сцепление» толстовское, он часто его употреблял. Вот это и есть монтаж-анализ ситуации через связи кусков.

Так я беседую с синеглазой Глашей-Хитяевой на ветру, среди развалин древнего Херсонеса. Возле нас бродит Юра Марухин, глядя через глазок «конваса» на обломки колонн и лошадь, и мы оба еще не знаем своего будущего — не знаем, что снимем вместе два «африканских» фильма — «Черное солнце» и «Хронику ночи», и они станут частью нашей жизни, а разговор с Хитяевой о гномоне отзовется в моей киноповести «Часы» и эссеистическом сценарии «Семь ступней после полудня», по которому режиссер Сахаров, мой тезка, поставит маленькую картину «Размышление».

— Алексей Владимирович, — берет меня под руку актриса, — а в двух словах вы можете сформулировать драму моей Глаши?

— Ее стихией была битва в шинелях во имя приближения лучшей жизни. Ее убила битва во фраках.

…Над страной, скинувшей с усталых плеч тяжесть изнурительной войны и блокады, шумело новое, непонятное для многих время.

В двадцать втором году, десятилетним мальчишкой, я видел на Ильинке черную биржу. Она крутилась под снегом. «Даешь Сухаревку!» — орали спекулянты. На здании ГУМа висело полотнище: «Привет красным купцам!» Котелки, шляпы, треухи, стопки золотых в обожженных морозом ладонях.

Биржа жует пирожки с горохом, торгует акциями царского времени, валютой, на жаровнях дымно трещит конская колбаса, румянятся пончики с повидлом. Валит снег.

Снимаю эту толкучку так, как она мне запомнилась в детстве. Голодный вымышленный мальчик Шурка — это я.

— Беру золото, золото…

— Даю «Путиловские»…

— Куплю германские марки…

— Предлагаю «Железнодорожные»…

— Интересуюсь «Облигациями иностранного кредита»…

Казалось — меняют бумажки на бумажки. Но спекулянты посмеиваются: «Конференция в Генуе все перевернет. Тогда и предъявим бумажки к оплате пролетарскому государству, понятно, через иностранцев».

— Стало быть, куда зовут Ленина?

— В Италию. В Геную.

Для Глаши и черная биржа, и толкучка, и Генуя означают одно: «Зря в гражданку играли — позади могилы одни, а на них нэпачи уселись вино пить».

— В те дни состоялось дипломатическое объединение советских республик, — рассказывает мне мой консультант, посол Штейн, — делегация РСФСР приняла на себя защиту интересов Азербайджана, Армении, Белоруссии, Украины, Бухары, Грузии, Хорезма, и это существенно укрепило наши позиции на встрече в Генуе. Советская делегация тщательно готовилась к конференции. Возглавить ее Ленин поручил Чичерину. Нарком сообщил, что в самом начале Владимир Ильич предлагает развернуть нашу мирную программу на основе тезисов, утвержденных Политбюро ЦК: «Будет ядовито и «по-доброму» и поможет разложению врага»: «По-доброму» в записке Ленина выделено. Мы победили, мы хозяева в своей стране и в Геную идем как купцы, чтобы заключить соглашения с теми странами, которые первыми нас признают и откажутся от ультимативных политических и долговых претензий к России. Эту мысль Владимир Ильич подчеркнул четыре раза. Нам нужен мир, и это не тактика, а кардинальное направление нашей политики.

В 10-й московской школе имени Фритьофа Нансена, где я учился, были у меня два товарища, отец их работал в Наркоминделе, и жили они в квартире при наркомате, на углу Кузнецкого и Лубянки, — там стоит нынче памятник Воровскому. Наши мамы решили, что мне и моим друзьям следует в свободное от школы время заниматься рисованием и живописью, и пригласили преподавателя — старого художника с вандейковской бородкой, седыми, ниспадающими на плечи волосами и, конечно, в длинной коричневой блузе. Маэстро нам сразу понравился. Не обременяя копированием объемов и гипсов или изображением цветочков в вазочках, он научил нас пользоваться масляными красками и велел писать портреты друг друга.

Отец моих товарищей, помнится, имел какое-то отношение к предстоящей конференции в Генуе, и мы узнавали от него много интересного. Георгий Васильевич Чичерин тоже жил в комнатах при наркомате, работал только по ночам, и это злило иностранных дипломатов: на прием к народному комиссару по иностранным делам можно было попасть лишь после полуночи. Дипкорпус жаловался Ленину, но Владимир Ильич отвечал, что такому человеку, как Георгий Васильевич, скромные его слабости надо прощать. Однажды отец моих товарищей показал мне на занавешенные шторой окна — оттуда доносилась музыка, нарком Чичерин играл на рояле.

Как и раньше, наш маэстро настойчиво советовал нам: «Высветляйте фон вокруг головки».

Я высказал догадку, что наш учитель, вероятно, в прошлом иконописец, потому что нимбы высветляют только вокруг ликов святых. Седовласый художник обиделся и навсегда ушел, не попрощавшись. Были наведены справки — оказалось, что я прав. В тот вечер, когда старшие приняли роковое для отечественного искусства решение, что мы, вероятно, не станем Рембрандтами, явился с примеркой, завернутой в черный сатин, знаменитый наркоминдельский портной, которого я описал в сценарии «Москва — Генуя» под именем Казимира Ивановича.

…Казимир Иванович снимает с манекена накрытый простыней фрак.

— Сперва мне сказали — фраки только для Георгия Васильевича Чичерина и товарища Литвинова. А теперь, оказывается, для всех. Они думают, что фрак — это гимнастерка. Нет, уважаемый, это газон. Триста лет надо возделывать газон, прошу, пожалуйста. У нас в Варшавской академии говорили: «Фрак не шьют, а берут порядочное сукно и обливают им фигуру клиента».

— В академии? — спросил Безлыков, примеряя брюки за ширмой.

— Варшавской академии кройки и шитья, — пояснил портной.

Казимир Иванович не выговаривал букву «л» и вместо «е» почти всегда произносил «э». Поляк по происхождению, он едва ли не был самым роскошным сотрудником Наркоминдела.