Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Чичерин сидит в плетеном кресле под пинией, а английский премьер сам с собой играет в крокет.

— А не сочли бы вы разумным, господин народный комиссар, обсудить наши проблемы на закрытом заседании, без назойливого внимания прессы и пустой болтовни? Я совершенно убежден, что мы оба заинтересованы в успехе конференции, но французам… нужен стимул.

— «Стимул» по-гречески значит — короткий острый тычок для погонки быков, — замечает Чичерин.

— Этот простой и радикальный инструмент может оказать самое благоприятное действие… и не только на Луи Барту.

О совещании у Ллойд-Джорджа на вилле «Альбертис» мне рассказал Борис Ефимович Штейн. Делегаты России, Англии, Франции, Италии и Бельгии совещались в кабинете на втором этаже. Луи Барту горячился:

— Нет, мы не можем говорить о мире и торговле с государством, которое не уважает собственности и обязательств своих предшественников.

— Долги сделали царь и Керенский, — возражает Литвинов.

— Тем, кто дал деньги, от этого не легче, — ворчит Барту.

— Но Россия пережила революцию, — говорит Красин, — величайшую революцию.

— За исключением революции господина Барту, — улыбнулся Ллойд-Джордж, — которая совершилась сто лет назад.

— Ну, вы бы помолчали, — раздраженно отвечает французский делегат. — У каждого из нас была своя революция.

Неожиданно Чичерин спрашивает:

— А разве Франция не сказала в 1792 году, что «суверенитет народов не связан с договорами тиранов»? Разве Франция не разорвала обязательств старого режима за границей и не отказалась платить долги?

— Не тратьте напрасных усилий, господин народный комиссар. — Барту усаживается за стол и говорит: — Вчера вам вручен меморандум экспертов, который подтверждает необходимость уплаты и намечает, и очень детально, круг гарантий для русских и иностранных собственников и собственности в широком смысле слова на будущее…

Чичерин насмешливо:

— Например, отмену монополии внешней торговли и превращение Советской России в данника европейского капитала? Вы превосходно понимаете, что мы никогда на это не пойдем.

— Короче, — прерывает Барту, — вы должны нам восемнадцать миллиардов, и давайте говорить о том, как и когда вы их заплатите.

Чичерин сказал:

— В таком случае, господа, я буду просить вас ознакомиться с нашими контрпретензиями.

— Отказываюсь понимать! — крикнул Барту.

— Претензии России к государствам, ответственным за интервенцию и блокаду, разнесены по четырем категориям. К первой относятся бесспорные цифры ущерба от прямых военных разрушений и похищенного у нас золота, всего двенадцать миллиардов двести тринадцать тысяч. Ко второй категории — ущерб от дезорганизации транспорта и стоимость содержания жертв гражданской войны. К третьей — убытки от вынужденного сокращения производства в промышленности и сельском хозяйстве.

— Назовите общую сумму ваших контрпретензий, — говорит Ллойд-Джордж.

— Тридцать девять миллиардов.

— Великолепно! — вскакивая, восклицает Барту. — Следуя вашим восхитительным вычислениям, мы еще вам должны двадцать один миллиард?!

— Совершенно верно, такова точка зрения Советского правительства, — спокойно отвечает Чичерин.

Барту выразительно и весьма требовательно взглянул на бельгийского делегата. Тот быстро поднялся и сказал:

— Бельгийская делегация предлагает прекратить переговоры.

— Гм… — неопределенно протянул Ллойд-Джордж. — Я думаю, мы извиним господину Барту его горячность.

— Но это я предлагаю, а вовсе не Барту! — возмутился бельгиец.

— Не будем преувеличивать, — бросил Ллойд-Джордж.

— Не следует забывать, — Ллойд-Джордж подошел к первому делегату Франции, — что за спиной Барту стоят тысячи держателей русских бумаг… и ничего нет удивительного в том, что они иногда толкают его в спину.

— А кто толкает вас? — в бешенстве крикнул Барту. — Сотни тысяч безработных, пустые трюмы ваших кораблей!

Советские делегаты переглянулись. Чичерин встал, разводя руками, сказал:

— Господа, я протестую. Вы занимаетесь пропагандой…

— Пропаганда? — в первый раз открыл рот изумленный итальянский премьер.

Чичерин иронически:

— …марксистских взглядов о неизбежности противоречий внутри капитализма. Вы невольно толкаете нас на мысль, господа, использовать эти противоречия.

— Да вы только этим и заняты в Генуе! — задыхается Барту.

— Не мы выдумали противоречия между вами, господа, — пожимает плечами Чичерин. — И мы не скрываем… что первый, кто откажется от нелепых претензий к России, получит наибольшие преимущества от торговли и сотрудничества с ней.

Метр Ллойд-Джордж встряхнул шапкой легких седых волос и рассмеялся.

…Ллойд-Джорджа играл в нашем фильме народный артист Владимир Вячеславович Белокуров. После выхода «Москвы — Генуи» на экран Владимир Вячеславович поехал с труппой МХАТа на гастроли в Англию, прихватив с собой на всякий случай свои фото в роли Ллойд-Джорджа. В Лондоне английский кинорежиссер лорд Энтони Эсквит, сын бывшего британского премьера, пригласил Белокурова к себе домой на завтрак. После ленча Владимир Вячеславович показал Эсквиту фото. Англичанин пришел в восторг и созвал всю семью: «Смотрите! Как живой! Наш гость играл в советском фильме старика Ллойд-Джорджа!» Все оживленно разглядывали фотографии Белокурова, а Эсквит ему говорил: «Ну, естественно, я был тогда ребенком. Но очень живо помню его. Он приходил к отцу и всегда садился вон в то кресло у камина и рассматривал нас, детей, в лорнет с комически суровой миной, рыча, как лев». О фотографиях Белокурова в роли Ллойд-Джорджа Эсквит рассказал на телевидении, и Белокуров стал на несколько дней достопримечательностью Лондона.

…16 апреля 1922 года Чичерин преподнес участникам конференции, не пожелавшим отказаться от претензий к России, «пасхальное яичко».

Ночью с пятнадцатого на шестнадцатое представитель советской делегации позвонил в отель, где остановились немцы, и сообщил, что Чичерин готов продолжить переговоры, начатые в Берлине.

Договор был заключен на следующий день в Рапалло. Основные его статьи предусматривали отказ сторон от взаимных претензий, связанных с последствиями мировой войны и социалистической революции в России, немедленное возобновление дипломатических, консульских и экономических отношений. (Снимал эту сцену в небольшом белом зале одного из старых респектабельных санаториев на Рижском взморье, как две капли воды похожем на историческое помещение в отеле «Империаль» в Рапалло.)

Черные сюртуки немцев и советских дипломатов на фоне белых стен, процедура подписания документов, меняющих реальность послевоенной Европы. Канцлер Вирт, Чичерин, Ратенау, Красин, Литвинов, Мальцан, так много сделавший, чтобы договор был подписан. «Вино налито, — сказал накануне Вирт, — его придется выпить».

Под договором поставили свои подписи Чичерин и Ратенау.

Акт подписания означал для его участников нечто большее, нежели просто дипломатическую процедуру. Для Ратенау это было мрачное сознание того, что единый фронт Запада против новой России рухнул, для канцлера Вирта и Мальцана — минуты торжества, для Чичерина — сознание выполненного долга перед партией и ее вождем Лениным.

Здесь, в салоне отеля «Империаль», в резиденции советской делегации, началась новая эра отношений молодого Советского государства с капиталистическим миром.

Когда я снимал, а затем смотрел на экране акт подписания договора, меня всякий раз охватывало воодушевление и подкатывал комок к горлу, и, разумеется, не от художественной мощи протокольного эпизода, а по причине волнующего сознания, что возможно разумное сожительство народов, победа здравого смысла