Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

…Через полгода я был на вернисаже его большой фотовыставки. Автор стоял в стороне, у окна, и с некоторым изумлением и даже страхом поглядывал на многочисленных посетителей. Фотосвидетельства его жизни, и страны, и мира разглядывали, негромко переговариваясь, коллеги и чужие люди. Было много корреспондентов. И не только советских. Они толпились главным образом вокруг фотографий, на которых был снят Федосьев с принцем Юсефом и нефтяные промысла во время пожара. Эти снимки окружали вырезки из советских и иностранных газет. Но больше всего зрителей стояло перед большими, в натуральную величину, фотоизображениями женщины. Она подошла к автору и взяла его за руку. Теперь они были мужем и женой и снова вместе работали, и поэтому женщина особенно была смущена и счастлива. Она понимала, что ее лицо и тело на фотографиях сотворены не только светом и тенью, но и воспоминаниями о пережитом.

* * *

Вторая история. «Знаменитый Надир»…

Сегодня он прилетает, знаменитый Надир — поэт, революционер, жертва лицемерного правосудия. Встреча будет скромной. Никакой торжественности. Только близкие друзья. Ведь он беглец, и пока не следует афишировать его появление в Москве. Но Надя, Надежда Ивановна, его увидит. Естественно, она взволнована. Более того — полна необъяснимой тревоги, почти смятения.

Надир вошел в ее жизнь восемь лет назад, когда в редакции газеты Наде поручили вести подборку, связанную с борьбой за освобождение Надира. Сперва это было обычное для сотрудницы иностранного отдела поручение, к которому она отнеслась добросовестно, но и только. Позже Надя прочла стихи Надира, все его книги, заинтересовалась его личностью, стала писать о нем. Несколько раз выступала за рубежом на конгрессах и митингах, призывая добиваться освобождения Надира из тюрьмы. На одном таком митинге в нее стреляли и ранили. Так Надир, которого она никогда не видела, стал частью ее жизни, ее профессионального и человеческого риска.

Среди толчеи на аэродроме Надю с Надиром даже не познакомили и вспомнили об этом только во время ужина в актерском клубе. Надиру сказали, что Надя перевела некоторые его стихи, и он попросил ее прочесть что-нибудь. Она прочла. Надиру перевод не понравился, и он сказал, что Надя сделала его мысли и сравнения бедными, а его жизнь риторической. Надя растерялась и, чтобы не расплакаться, ушла. И тут друзья стали корить Надира, рассказали о Наде, о ее многолетней борьбе за жизнь и освобождение Надира.

Он звонил ей, искал, нашел ночью в редакции, стал на колени, целовал Надины руки, оба плакали, не смущаясь друзей и сотрудников. Потом Надир и Надя в зале телетайпов читали телеграммы, и, погружаясь в жизнь мира, он радовался свободе и опять просил Надю его простить. Он вспомнил, что в тюрьме у него был маленький приемник с наушниками и несколько раз он слышал далекий голос женщины, неведомого друга, требовавшего для него свободы. Это была Надя.

Теперь Надир и Надя встречались почти каждый день, до утра бродили по Москве. Надир вспоминал годы студенчества, Университет народов Востока. Часто они возвращались на первом речном трамвайчике. Когда расставались, Надя не знала, что Надир возвращается не в гостиницу, а в Кремлевскую больницу: годы в тюрьме подорвали здоровье этого высокого синеглазого полутюрка-полуславянина.

Однажды Надир сказал Наде, что, к несчастью, скоро они расстанутся, но причины не объяснил.

Причину объяснили друзья: Надиру необходим длительный отдых на природе, вдали от города. Кому-то пришло в голову, что было бы прекрасно, если б Надя пригласила Надира на лето к родным, в Асканию-Нова. Надя не стала лицемерить и с радостью согласилась это сделать.

Был рад и Надир, но предупредил Надю, что на родине у него остались жена и сын. Вероятно, он никогда в жизни больше их не увидит, потому что за побег приговорен заочно к смертной казни, а близких его не выпустят за границу, будут держать как заложников. Впрочем, Наде все это известно. Надир напомнил об этом, чтобы до конца быть честным.

Весной они уехали в заповедную степь.

Всю жизнь Надир жил сегодняшним днем, даже в тюрьме. А в Аскании, обдумывая, как вывести новую стойкую породу тонкорунных овец, как лучше расселить лошадей Пржевальского или восстановить поголовье сайгаков, живут далеким будущим.

Среди высоких душистых трав бегут по степи стада, сознавая свою свободу и прелесть мира. И бродят в синей полыни Надир и Надя и ее старенькая мама, тихая ученая женщина, тридцать лет прожившая с мужем, тоже зоологом, на этом зеленом Асканийском острове. Она понимает: дочь и Надир полюбили друг друга, и это не дает ей покоя, потому что у него две родины. Но Надир обо всем забыл в заповедной степи и верит, что мог бы навсегда остаться здесь с Надей.

Все изменяет случай. Однажды Надир видит вольных сайгаков, укрывшихся в тени курортных грибков.

— В пору сильных жаров, — говорит Надя, — сайгаки, одурманенные солнцем, уничтожают друг друга, самцы не щадят самок, самки — самцов. В прошлое лето погибли от солнечного безумия десятки этих редких животных, и у администрации были большие неприятности. Вот и придумали курортные грибки.

В тот день Надир впервые узнал, что все звери в Аскании думают, что живут на воле, между тем как в действительности заповедник окружен изгородями, но только на большом пространстве. Это произвело на Надира тяжкое впечатление: «И они в тюрьме?»

Радость тишины и свободы меркнет, и вскоре Надир и Надя покидают Асканию.

Вновь Надир погружается в деятельную и для него полную риска жизнь — выступает на конгрессах в защиту мира, на антифашистских митингах, на фестивалях молодежи. Произносит речи, читает стихи. За ним охотятся, дважды покушаются на его жизнь.

В Неаполе судьба дарит неожиданно ему и Наде несколько дней счастливой передышки.

Надир отправляется в город прогуляться и встречает друга, в прошлом соседа по кварталу. Надир расспрашивает его о жене и сыне, и друг говорит, что живут они спокойно, но дом их сторожат полицейские. Надир выясняет, что его друг капитан торгового судна и сегодня оно уходит домой, на родину.

— И полицейские никогда не покидают своего поста возле моего дома? — допытывается Надир. — Ни днем, ни ночью?

— Только на время обеда, — отвечает капитан. — Они все еще надеются тебя схватить.

— Послушай, ты можешь взять меня с собой? — вдруг спрашивает Надир.

Как всегда, решение он принимает стремительно, но капитан колеблется: нет, не за себя он боится — за Надира, ведь он приговорен к смерти.

— Ты должен взять меня, — настаивает Надир.

— Но мы уходим через полтора часа.

— И прекрасно.