Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

загорается сигнал, надо проявить ленты и сообщить о землетрясении правительству и во все города, и в ЮНЕСКО… А я не знаю, как обращаться с этим… — и она показала на телетайп.

Солдат понял только одно — девушка хочет что-то сообщить врагам. И он кинулся к ней, повалил на пол, ремнем связал руки за спиной и стал разбивать сапогами клавиатуру телетайпа.

В доме стемнело. Солдат сидел, привалившись к стене, и слушал, как гудит зуммер. Когда он затих, девушка и солдат опять уснули во враждебном отдалении друг от друга.

Проснувшись, девушка обнаружила, что руки ее развязаны. Зуммер молчал. Табло погасло.

Солдат во дворе готовил на костре еду. Он был до пояса голый, и черные прямые его волосы поблескивали на солнце.

Девушка вышла из дома, направилась к реке, сняла одежду и долго плавала в синей воде.

Солдат стоял вдали и к девушке не приближался.

Возвращались они вместе, но на расстоянии друг от друга, разделенные высокой травой.

А в доме опять гудел зуммер и светилось табло: «Идет сильное землетрясение», и самописцы в подвале, где лежали убитые, писали подземные толчки.

Солдат и девушка увидели над домом вертолет, — вероятно, их искали. Им надо было уходить.

Они бежали в высокой траве к реке. Вертолет, покружившись над джунглями, улетел.

Солдат и девушка плыли к барже с песком, которая тянулась по течению, никем не управляемая. Опять появился вертолет.

Солдат и девушка вскарабкались на борт, зарылись в песке.

А в пустом доме сейсмической станции самописцы писали «кардиограмму» бедствия.

Наступила ночь. Светила луна. Над баржей посвистывал ветер, поднимая песок.

Утром солдат и девушка плавали вокруг баржи, резвясь, как дети, потом грелись среди плывущего песка, и лица их были как одухотворенные цветы.

Опять появился вертолет и повис над баржей. Из кабины высунулась узкоглазая женщина в военной форме.

Пилот выбросил веревочную лестницу, и женщина с автоматом спустилась на песок. Солдат и девушка отбежали к корме.

— Подойди сюда! — приказала солдату женщина.

Он приблизился. Женщина, показывая на девушку, спросила о чем-то солдата, и он наклонил голову. Женщина снова задала вопрос. Солдат закричал.

— Докажи, — сказала женщина и протянула солдату автомат. — Убей ее!

Солдат отскочил.

— Нет!

— Убей ее! — повторила женщина.

Он упал в песок, забился.

— Нет!

Женщина шагнула к нему, а пилот направил сверху на солдата и девушку дуло пулемета.

Женщина смотрела на солдата с презрением.

Солдат поднялся. Колени его дрожали.

— Убей ее! — в третий раз повторила непреклонная женщина.

И солдат, зарыдав, выпустил очередь из автомата в тень, плывущую среди песка, — и убил девушку.

И, словно во сне, все началось сначала. Девушка стояла на корме живая. Непреклонная женщина протянула солдату автомат и сказала:

— Убей ее!

— Нет!

— Убей ее!

— Нет!

— Убей ее, — повторила женщина и улыбнулась.

Солдат отбежал и ударил из автомата по вертолету, и перебил его лопасти, и убил всех — пилота, механика и непреклонную женщину, и вертолет с иероглифами на фюзеляже рухнул медленно в воду.

Солдат плыл среди песка, и голос женщины повторял:

— Убей!

Грохот землетрясения расколол землю. И послышались голоса войны — взрывы, стоны, металлический клекот.

И сразу наступила тишина. Рассеивается дым. Метет песок. Развалины. Погибли цветущие города. Японии? Вьетнама? Китая? Пустыня… Идут во мгле навстречу друг другу солдат и девушка, опустились на колени, тихо плачут, с укором смотрит на солдата девушка, и он склоняет голову.

Останавливаются среди далеких городов люди и прислушиваются к чему-то находящемуся за пределами их обыденной озабоченности, веселья, нежности или печали, но доносится только свист ветра.

…Я рассказываю это сновидение моему бывшему гиковскому студенту Бань Бао из Ханоя, которого опишу в последней главе…

СЛОИ И КОЛЬЦА

Письмо лежит внизу, в шахте лифта. За окном, в метели, застрявшая машина «скорой помощи» выбрасывает из-под колес снежные взрывы, но сдвинуться не может: Болит сердце. Вспоминаю слова Шкловского: «Вы плохой потомок, давно бы пора написать о прадеде — петрашевце Николае Спешневе». Шкловский прав. Но что-то мне мешает. Вероятно, малодушное сознание, что долго придется жить рядом с трагической судьбой. И судьбой не сторонней, а семейной.

Когда меня принимали в партию, я рассказал о прадеде членам бюро райкома. Н. А. Спешнев был первым российским революционером, близким по мировоззрению коммунизму. Он единственный из петрашевцев утверждал, что только революционное насилие способно преобразить Россию.

А в шахте лифта лежит какое-то письмо, сложенное треугольничком. Я его выронил, когда, достав из почтового ящика газеты, отворил железную дверь. Письмо тревожит.

Я опять думаю о прадеде. Все в жизни идет кругами. Как-то Александр Твардовский попросил меня рассказать его дочери Вале о Николае Спешневе. Он — тема ее диплома.

— Но ведь я наверняка знаю гораздо меньше вашей дочери.

— И все же, — настаивает Александр Трифонович, — побеседуйте с ней, пожалуйста. Она молодой добросовестный исследователь и непременно хочет с вами познакомиться.

И однажды является дипломантка и сообщает мне массу интересного о моем прадеде и его отце, о дальнем предке — воеводе Спешневе, казненном Петром. Наступает моя очередь. Предупреждаю, что некоторые подробности моего рассказа требуют безусловного уточнения и дополнительных разысканий, но, думаю, могут украсить будущий диплом моей гостьи. Итак…

Поставив первую свою пьесу в Ленинградском большом драматическом театре, я подписался на вырезки, чтобы знать, где еще идет моя комедия. Вырезок стали присылать много, но больше о фильмах «Друзья встречаются вновь» и «Пятый океан», выпущенных в тот год. Однажды получил материал неожиданный — не из газеты, а из какого-то толстого журнала, под заголовком «Спешнев». Так случилось, что прочел только на второй день. Оказалось, о прадеде, не обо мне, и по первому впечатлению неопубликованный ранее фрагмент прозы Достоевского — очерк или развернутая дневниковая запись, посвященная Николаю Спешневу. А возможно — чья-то стилизация. Леонида Гроссмана? Не помню.

И название журнала, из которого была сделана вырезка, тоже забыл.

Вырезка пропала вместе с другими моими бумагами во время войны. Однако осталась в памяти фраза о Спешневе: «Этот кроткий Люцифер с глазами ангела виделся мне будущим Робеспьером революционной России».

— Боже мой! — восклицает дипломантка, записывая мои не слишком точные сведения.

Я продолжаю. По семейным преданиям, Спешнев стоял на эшафоте рядом с Достоевским и под смертным колпаком острил, что произвело на писателя ужасное впечатление. Как известно, указ царя о замене смертной казни каторгой читал офицер-заика полтора часа.

При аресте у Спешнева нашли черновик написанной им клятвы для членов нового тайного общества, а в подвале — типографию, привезенную накануне. Прадед был человек действия. А петрашевцы любили дискутировать. Все бумаги, кроме проекта клятвы, Спешнев успел сжечь.