Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

оправдание террора, диктатура сильной личности над слабыми. Он обладал железной волей и фанатизмом, жаждал разрушения «поганого строя», однако был подозрителен и одновременно легковерен, исключал сантименты и личную жизнь, был деспот. Не имел ни семьи, ни своего угла, ни имущества. Более всего желал властвовать в атмосфере всеобщего бунта — и не только над палачами, но и над самим народом. В 1869 году явился в Женеве и имел несчастье понравиться Бакунину и Огареву. В ту пору уже действовал «Интернационал» во главе с Марксом и Энгельсом. В него входил со своим «Альянсом» и Михаил Бакунин. Нечаев обольстил его своей личностью и требовал денег для предприятий в России, настаивал, чтобы ему была передана часть Бахметьевского фонда, разделенная на две половины между Герценом и Огаревым. (История этого фонда чисто русская и весьма фантастическая. Молодой помещик Бахметьев передал Герцену деньги на нужды революционной пропаганды, а сам уехал навсегда на какие-то острова в Атлантическом океане.) Бакунин склонил Огарева отдать свою часть денег Нечаеву, а сам подписал ему мандат, кажется, от имени европейского отделения «Интернационала». Таким образом, Нечаев оказался сопричастным к «Интернационалу», а тем самым косвенно к Марксу, что приводило Энгельса в бешенство. Возвратясь в Россию и снова погрузившись в инсургентскую таинственность, Нечаев заподозрил в измене, а вернее, в возможности ее, студента Иванова и вместе с несколькими единомышленниками, слепо ему подчинившимися, убил его в лесу. Забыв, что у них есть оружие, убийцы били и зверски истязали жертву и наконец задушили. И только после этого Нечаев дважды выстрелил мертвому в голову. Полиция обнаружила убийство и начала дознание. Нечаев скрылся.

Он снова в Швейцарии, его ищет международная полиция. Бакунин по-прежнему верит в Нечаева, а тот требует вторую половину Бахметьевского фонда. Умирает Герцен, его дочь Наталья Александровна, Тата, ближе узнает Нечаева, входит в курс его конспирации с Бакуниным и Огаревым. А Нечаев смертельно влюбляется в нее и начинает преследовать.

Однако обстоятельства вынуждают Нечаева бежать в горы. Не помышлявший прежде ни о какой личной жизни, привязанности, любовном чувстве, он пишет Тате отчаянные, страстные, безумные письма, умоляя приехать к нему. Но дочь Герцена с презрением и навсегда отвергает Нечаева: у нее нет и не может быть к нему сочувствия. Обо всем этом подробно рассказывает Н. Пирумова в своей интересной книге «Бакунин».

В конце концов Нечаева хватают, в кандалах везут в Россию, судят и заточают в Алексеевский равелин — в нем прежде томился мой прадед.

Нечаевщина потрясла и наполнила отвращением передовых людей России, ужаснула Достоевского. Он написал «Бесов».

Если б Достоевский знал все, что теперь знаем мы: историю с мандатом, Бахметьевским фондом, страстью Нечаева к Тате Герцен!

Нечаев лелеял мысль согнать крестьян и других русских граждан в казарменные поселения.

Думал о крестьянской революции и мой прадед, но разве о такой?!

Теперь в далекой Кампучии солдаты Пол Пота силой загоняли горожан в деревенские коммуны, издевались, пытали, убили три миллиона кхмеров. Это был пароксизм азиатской нечаевщины XX века, хотя вряд ли Пол Пот когда-либо слышал о Нечаеве.

Мне рассказывают о трагедии Кампучии Бань Бао и его товарищ, вьетнамский режиссер Дкх (в гиковском варианте — Тихон). Тихон замдиректора Ханойской киношколы. Вскоре она станет институтом. Бань Бао возглавит в нем кафедру кинодраматургии. В Москве они с Тихоном запасаются учебными пособиями, программами, советуются с преподавателями ВГИКа.

Я читаю Бао и Тихону свою новеллу, свое сновидение о кампучийской девушке, полпотовском солдате и великом землетрясении и потом рассказываю о прадеде и о Бакунине, и о том, как его тоже поймали и везли в кандалах к русской границе. Везли в поезде, набитом австрийской охраной, ожидали нападений, попыток освободить знаменитого анархиста. Привезли в Краков, сдали полковнику Орлову и его жандармам, присланным царем, и австрийский офицер, снимая с ног Бакунина кандалы, сказал Орлову: «Это кандалы наши. Надевайте свои».

И прадеда моего Николая Спешнева везли босиком, в кандалах, мучили. А когда доставили к месту ссылки, губернатор Восточной Сибири Муравьев (Амурский) стал звать прадеда на журфиксы, вел с ним либеральные беседы, а ведь был человеком беспощадным: сближали, должно быть, сословные связи, непоследовательность царских сатрапов даже в жестокости.

И закованному Бакунину в Петербурге, в равелине, подавали к обеду рюмку водки.

Но как подавить зло, притаившееся в деспотах и честолюбцах, избежать его влияния на революционное добро, на ход социального обновления мира?

* * *

В Чехословакии на перекрестке автомобильных дорог стоит похожая на обелиск гранитная пирамидка в половину человеческого роста, а перед нею бетонный квадрат, и в нем чугунное яблоко: это географический центр Европейского континента. Вспоминаю об этом всякий раз, когда надо мне увидеть и выразить ядро мысли, высказать главное.

Слова объединяют людей. И разлучают. А чувства — те же идеи, только в начале своего развития, говорил Лермонтов, они принадлежат юности сердца.

Или его дикости? Увы, чувства чаще разлучают, чем сближают. Объединить нас может разум.

Если кожа человека — граница, отделяющая и защищающая его от внешней среды, то это не значит, что цвет кожи должен разобщить человечество. Утверждают: жизнь всего лишь обмен веществ, и частица жизни, клетка, всего лишь стремится к покою, и только свой покой защищает федерация клеток — человек.

Но почему же меняется мир? Если мыслящая материя жаждет неподвижности? Потому, что в нас, кентаврах, властвует над копытами и шерстью феномен человека — любопытство, любознательность, жажда познания. И эта жажда противостоит оголенному инстинкту выживания и борьбы за суверенитет физической границы эгоизма — кожи.

Готовность к самопожертвованию во имя справедливости — продукт познания. Власть совести над своекорыстием кожи, пола, группового эгоизма племени, нации, расы — продукт познания. Социальная мораль — продукт познания.

Всякая победа человека начинается с победы над собой, а победа человечности — с одоления шовинистических страстей. Величайшее завоевание социализма — дружество наших народов, расцвет культуры национальных республик утверждены историческим подвигом, бескорыстием русской нации.

И это бескорыстие — продукт познания, нравственного познания, опыта мысли. Не будем забывать: с начала девятнадцатого века Россия — болевая точка мира, его совесть, воплощенная в терзаниях разума Пушкина, Гоголя, Чернышевского, Толстого, Достоевского, Горького, в великом синтезе идей Ленина.

Сегодня дети земли стремятся в космическую тьму, к иным мирам. Что ими движет? Потаенный страх перенаселения зоны обитания? Соперничество? Страсти престижа? Или феномен человека, жажда познания? Тут нет, конечно, односложного ответа. Величайшие завоевания разума, научного гения осветили перед нами пропасть атомного самоуничтожения. Братство и торжество человечности или гибель живой, познающей себя материи! Капитализм аморален не только потому, что его цель личного успеха в битве жизни зоологична и противостоит феномену человечности,