История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

вряд ли можно считать компенсацией за тяжелые условия жизни в течение предыдущих десяти лет, тем более что социальное развитие было в значительной степени закрыто для рабочего класса, по-прежнему составлявшего почти половину населения. Инфляция также привела к выравниванию заработной платы, и разница в оплате труда между квалифицированными и полуквалифицированными работниками стала стираться. Разница между заработной платой рабочих и заработной платой служащих и чиновников по-прежнему бросалась в глаза, хотя и немного уменьшилась. Чиновники зарабатывали относительно меньше, чем при рейхе; их разрыв со служащими значительно сократился, хотя реформа оплаты труда чиновников в 1927 году принесла материальные улучшения и большую дифференциацию в шкале оплаты труда.

Конечно, особенно буржуазия образования воспринимала как болезненное и незаслуженное обесценивание не столько снижение реальных доходов, сколько потерю статуса, уменьшившийся отрыв от мелкой буржуазии и пролетариата; тем более что во многих случаях это было связано с потерей финансовых активов в годы инфляции. В целом, однако, к 1928 году образованная буржуазия более или менее достигла уровня реальных доходов довоенных лет, то есть периода, который запомнился как фаза беспрецедентного бума[2].

В других сферах экономический подъем был, однако, менее заметен: безработица, которая до 1914 года была несущественной проблемой, оставалась неизменно высокой на уровне от 7 до 9 процентов. В 1926 году, когда экономика переживала короткий, но тяжелый промежуточный кризис, она достигла почти 17 процентов. С одной стороны, заметно увеличилось число трудоспособных людей; сильные поколения 1900–1914 годов рождения теперь выходили на рынок труда, от четырех до пятисот тысяч человек ежегодно. Однако темпы роста были недостаточно высокими, чтобы поглотить этих дополнительных работников, так что даже в 1924–1929 годах около 10 процентов молодых мужчин были безработными[3].

Помимо безработицы, самой большой экономической проблемой этих лет было положение в сельском хозяйстве. Если с 1924 года в промышленности и в сфере услуг подъем был явно ощутим, сельское хозяйство даже после войны не смогло выйти из перманентного кризиса, в который оно попало после гигантского промышленного подъема 1890‑х годов. До основания Германского рейха более половины рабочей силы все еще было занято в сельском хозяйстве; в 1920 году только 30 процентов, которые производили целых 16 процентов валового внутреннего продукта, и тенденция к снижению продолжилась и в дальнейшем. Таким образом, среди европейских промышленно развитых стран Германия занимает среднее положение. Французское сельское хозяйство с 41,5 процента рабочей силы и 35 процентами валового внутреннего продукта явно опережало германское, как и итальянское (56/48) или даже советское (86/38). С другой стороны, в Нидерландах (23/12) и особенно в Великобритании (7/6) общая экономическая значимость сельскохозяйственного сектора была значительно ниже, чем в Германии.

Быстрый упадок сельского хозяйства почти во всех промышленно развитых странах был связан с аналогичными проблемами. Европейское сельское хозяйство могло справиться с заграничной конкуренцией только при условии повышения производительности, интенсивной механизации и специализации, и ускоренной интенсификации. В Великобритании это уже привело в середине XIX века к резкому сокращению национального сельскохозяйственного производства. С начала ХX века британское сельское хозяйство уже было экономически незначительным, его доля составляла менее семи процентов. В странах континентальной Европы, напротив, это преобразование протекало труднее и длительнее. С одной стороны, повышение производительности, интенсификация и механизация были возможны только при значительных капитальных затратах. А в большинстве стран после войны капитала не хватало. С другой стороны, тем, кто хотел сконцентрироваться в прибыльных секторах и импортировать оставшуюся сельскохозяйственную продукцию, пришлось отказаться от идеи национальной сельскохозяйственной самодостаточности во время кризиса. Это вряд ли было возможно в особенно националистически возбужденных обществах послевоенного периода, таких как Франция, Германия или даже Италия. И наконец, такая всесторонняя модернизация и капитализация сельского хозяйства противоречила политическим и социальным претензиям на власть, которые отстаивали преимущественно консервативные аграрные лобби во всей континентальной Европе[4].

В Германии, где подъем промышленности и потеря значения сельского хозяйства с конца XIX века происходили особенно быстро, аграрные лобби эффективно организовались и с большим успехом пытались предотвратить модернизацию сельского хозяйства, ориентированную на мировой рынок. Одним из результатов этих усилий были протекционистские тарифы и сельскохозяйственные субсидии, другим – сохранение формальной и неформальной власти крупных землевладельцев, особенно в восточных районах страны: менее пяти процентов германских крестьян по-прежнему владели почти пятьюдесятью процентами сельскохозяйственных земель.

И все же первые послевоенные годы были в целом довольно позитивными для аграриев. Во-первых, заметно выросли цены на сельскохозяйственную продукцию: с 1913 по 1927 год на пшеницу на 40 процентов, на говядину на 21 процент. Такое значительное повышение доходов было связано не столько с ростом покупательной способности, сколько с протекционистскими тарифами, которые делали иностранную импортную продукцию значительно дороже. Во-вторых, крестьяне с большими долгами, особенно землевладельцы из Заэльбья, смогли почти полностью сократить свои долги в ходе гиперинфляции. В результате в начале 1924 года германское сельское хозяйство впервые за несколько десятилетий практически избавилось от долгов, что было очень благоприятной стартовой позицией. Но уже в 1928‑м и в полной мере в 1930 году значительная часть германских сельскохозяйственных предприятий, особенно восточных, снова оказалась в большой задолженности, что явно указывало на их недостаточную экономическую жизнеспособность. Кроме того, в 1927 году сказались последствия мирового сельскохозяйственного кризиса, ставшего реакцией на продолжающееся мировое перепроизводство сельскохозяйственной продукции и вызвавшего падение цен на пшеницу на 40 процентов за короткий промежуток времени. Германские сельскохозяйственные союзы стремились предотвратить потрясение рынка во время кризиса и вместо этого получить от правительства выплаты в виде помощи. Им это удалось – в виде нескольких государственных фондов помощи, созданных для аграриев с чрезмерными долгами, которые к 1931 году составили более двух миллиардов марок.

Это ничего не изменило во все еще крайне кризисном положении германского сельского хозяйства. Доходы крестьян, составлявшие около 1100 марок в год, были явно ниже среднего уровня занятого населения; около половины из них зарабатывали значительно меньше, чем до войны. Высокое налоговое бремя, снижение цен на мировом рынке и явный разрыв в производительности труда по сравнению с европейскими и международными конкурентами еще больше усугубили ситуацию в сельской местности с середины 1920‑х годов и породили начиная с 1928 года массовое, местами агрессивное протестное движение (особенно в Шлезвиг-Гольштейне), носившее явно антиреспубликанский и антисемитский характер[5].

Слишком высокая доля внешних займов, слишком низкий коэффициент инвестиций, бремя репараций, устойчиво высокий уровень безработицы, перманентный кризис в сельском хозяйстве – эти проблемы препятствовали полноценному росту германского экономического производства даже в средний период Веймарской республики. Более того, этот этап стабилизации, длившийся всего пять лет, был слишком коротким, чтобы после десятилетия войны и