Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

удобная трактовка назначения церкви. Вы думаете, что церковь по сути должна быть демократичной, да?

— Гм, а разве не должна? Церковь — это такое специальное заведение, по которому должны пускать только с клубной картой, по рекомендации проверенных людей и с солидным членским взносом? Или, может, это все же место, куда может зайти любой, чтобы, как тут где-то выразились, "пообщаться с Богом"?

— Много есть разных церквей. Впрочем есть много монастырей.

— Причём тут монастыри?

— Притом, я знаю, верьте мне. Церковь третьего просветления на восьмой день не берёт денег за предварительные прогнозы и оценки состояния души.

Извините, если кого обидел.

28 июня 2006

История про разговоры (СCXCVII)

— Вы делите литературу на ширпотреб и элиту? Ваше определение ширпотреба и элиты. Чем с профессиональной точки зрения плохо одно и хорошо другое?

— Нет. Я делю литературу иначе — на выполняющую свою функцию, и не выполняющую. Лет двадцать уже я сравниваю литературу с едой. Так вот есть фаст-фуд хорошего качества, сертифицированный МакДональд’c в своём праве, в своем праве харизматичный кулинар Сталик. А вот вокзальный ублюдочный пирожок, залитое унылым майонезом горелое мясо права не имеют. Поэтому нет деление на товары широкого потребления (именно так расшифровывается слово «ширпотреб»), а есть деление на вещи, сделанные с Божьей искрой и любовью, и — безответственное отношение к делу, брак в работе, мошенничество.

— Назовите десяток современных (за последние 5 лет) авторов, которых вы читаете не потому что надо, а потому что хочется.

— Мне повезло — у меня несколько друзей, которые являются вполне успешными писателями. Оттого список лауреатов премий разбавлен людьми, которых я бы читал и так — Михаил Шишкин, Леонид Юзефович, Андрей Волос — вполне обязательное чтение.

— Есть ли противостояние между фантастикой (и любой другой коммерчески успешной литературой) и БЛ (т. е. литературой толстых журналов и литературных премий вроде Букера, Нацбеста, Большая книга и т. д.)?

Каковы, на ваш взгляд, причины этого антагонизма?

— Я считаю, что есть противостояние, потому что фантастика — что твой КСП. Она долго жила в своём гетто-заповеднике. Причём сначала колючая проволока (как это бывает на зоне) была загнута внутрь — чтобы не вылезали, а потом (как это бывало на оборонных заводах) — загнута вовне — чтобы не залезали.

Одной из причин этого антагонизма является абсолютно рядовая, не впервые реализованная модель заключённого, что не хочет выходить из тюрьмы. Тут пайка, уверенность во внутреннем законе и завтрашнем дне — снаружи волчий мир, жестокий и равнодушный. Это как выйти на площадь не для мятежа, а для ленивой оценки на базаре. Причём от этого равнодушия оценщиков молодые фантасты чувствуют ещё большую жестокость мира.

Фантасты, кстати, придумали какое-то особое значение дурацкому слову «мейнстрим». С этим словом (которое, и употребление которого я ненавижу — хуже только слово «интеллигенция») надо разбираться языком прокламаций: "Пидорасы, куда вы нас тащите!".

То есть, можно написать энциклопедию пониманий этого слова, а можно просто призвать отказаться от его употребления. Оно заражено каким-то мозговым гриппом.

Писатели-фонтаны (с) потырили это слово из иностранного языка для обозначения успешной литературы вне гетто. Они и сами бы хотели стать в компании с успешной литературной, чтобы Пелевин им сказал: "Мы с вами одной крови — вы и я". Но Пелевин говорил: "Пионэры, идите в жопу". (Оттуда и появилось "э" в слове "мейнстрим").

Этим словом стали обзываться из-за забора гетто. И никакого больше Главного Смысла у него нету. Но тут есть забавное обстоятельство — то, что писатели-фонтаны называют «Большой литературой» — просто другая часть гетто. Можно прошибить эту стену и оказаться в соседней камере. Потому что нет радости стремиться стать на одну доску с Пелевиным. Лучше быть самим собой — но это почти невозможно.

— Что для вас высшая степень признания литературного труда: тиражи и гонорары, хвалебные отзывы критиков, литературная премия? Свой вариант?

— В науке есть такое понятие — индекс цитирования. Тоже вещь небезупречная, но я считаю произведение успешным, когда оно становится фактором культурных разговоров. То есть, говорят не собственно о книге, а о фразе типа «Знаете, вот у Тынянова один герой говорит…», etc.

— Писательство — это: служение? способ самовыражения? профессия? Свой вариант?

— Это всего понемногу. Для меня есть, помимо этих, ещё способ изучения мира. Я — рассказчик историй, которые, как я считаю, не должны пропасть. Иногда мне кажется, что лучшая профессия для меня — обозреватель. Обозреватель всего.

Например, окрестностей. Как те западные писатели, которые приезжали перед войной в Советскую Россию.

И вот я представляю себе сход французских крестьян:

— Езжай, Вова, езжай… Погляди, чё там, расскажешь…

Я тоже так хочу.

— Вы презираете людей, пишущих коммерчески успешные тексты (пишущих высоколобые опусы)? Что должно произойти, чтобы вы их не презирали? (вариант с прекращением деятельности оппонента не предлагать).

— Конечно, нет. Совершенно невозможно презирать людей за успех, если это честный успех. Я, правда, с иронией отношусь к мошенникам. Это, например, человек, что написал успешную книгу, которая по совместительству является полным говном. И вот он кривляется, говорит, что это — концепт (слово хуже «мейнстрима»). Или когда человек нанял толпу галерных рабов, выпускает книги и говорит о себе не как об эффективном менеджере, а как о писателе.

Или есть «элитарная» литература узкоспециального толка, которая превращается в спорт по выбиванию грантов — от сообществ гомосексуалистов, поэтических организаций, национальных структур… То есть текст живёт не смыслами и образами, не сцеплениями букв, а маркетинговыми ходами.

То есть, я не против дешёвого вина — только оно должно быть продано за свою цену. Я против мошенничества и подделок.

— Последний вопрос: назовите 20 книг, которые вы перечитываете с детства и будете перечитывать всегда. Почему вы их перечитываете? Как вы думаете, это коммерчески успешные книги (бренды считаются)?

— Этот вопрос очень традиционный. Были ещё такие комсомольские диспуты шестидесятых годов: «Какую бы ты книгу взял с собой в космос»? (Самое смешное, что ответ в контексте мировой культуры напрашивался сам собой — Книга Книг никуда не подевалась, но ряд можно разнообразить в рамках прочих конфессий.

Вместо унылого перечисления я расскажу про те книги, которые мне интересны с разных точек зрения.

Это литература двадцатых годов — совершенно различная, от ЛЕФовской группы до «Серапионовых братьев», от Фурманова и Островского до Рейснер и Раскольникова, от Паустовского до Пришвина… Нет, понятно, что среди писателей того времени полно ужасных упырей, но это живая литература. Которую можно пародировать (современную русскую литературу пародировать невозможно), это кипение жизни и стилей.

Когда-то