Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

должны пахнуть морем), но идентификация по запаху от этого не становится менее значимой.

Вот Ашхабад — город со своим запахом. Он особенный, и даже я, который был в Ашхабаде всего несколько раз по паре недель, иногда тоскую по этому городу. Представляю, как скучают по нему родственники жены. Да и сама жена.

Свой запах у Одессы — вроде бы "типично морской", но совсем не такой, как в Архангельске или Мурманске. И даже не такой, как в Алупке.

Есть что-то такое в запахе, что содержит информацию не только о составе эфирных масел, но и о ментальной сути города. Выйдя с закрытыми глазами из поезда в Одессе, уже начинаешь сваливаться на еврейский акцент.

В Красноярске запах Сибири. Там с первым вздохом начинаешь грезить о кедрах и Енисее, и грудь становится шире, и брюки со стрелками хочется сменить на охотничьи штаны и валенки. Москва — тоже город с запахом. И дело не в пресловутых выхлопных газах — это запах вечного беспокойного движения, студенческих 1960-х, современных стрессов и тикающих часов.

А вот Тверь — город без запаха. А значит, и без своего лица. Там человек не преображается сразу же, на вокзале. Это просто еще один город. Место жительства полумиллиона сограждан. Полюбить этот город можно, но лишь в варианте "а на ком еще жениться, если вокруг все заняты".

Извините, если кого обидел.

27 июня 2006

История про разговоры (СCXC)

— Пропала мода ходить в «Пироги на Дмитровке» Так пропала, что расскажи кому — не поверят, что она и была. Знаете, у меня создалось впечатление, что "Пироги" — что-то вроде "Сайгона" (Я сознательно огрубляю реалии. С той только разницей, что они, "Пироги" и задуманы как "Сайгон" — чтобы сейчас кто-нибудь шёл туда, чтобы увидеть какого-нибудь патриарха Рунета или дежурного скандалиста.

А в "Сайгонскую" витрину сейчас смотрят, чтобы различить сквозь унитаз профиль Гребенщекова, или там ещё кого. А представляете, чем можно было в том "Сайгоне" кормиться? Я — не очень. Кофе, наверное, бочковой. 18 копеек за гранёный стакан. Да.

— Не-а. Кофе был кофейный, его хорошо варили и в кофейные чашки наливали. За то и ценился Сайгон, помимо прочего.

— Я, видать попал туда когда всё испортилось. Пришли иные времена, пришли иные племена.

— А вам то, Володя, что мешает сегодня выпить?

— А что мешает — сам и не пойму.

— Так выпейте вечером. Хоть дома, хоть в том же Гоголе. Я плохого не посоветую.

— А что за «Гоголь»?

— Новый клуб, достаточно милый, похожий на всякие оги-пироги, созданный владельцами апшу, и, по причине своей новости, весьма модный среди обычных посетителей вышеуказанных заведений. Недорогой, с более-менее качественным пивом, с хорошим летним двориком и т. п. В общем — нормальный кабак. Находится в Столешниковом переулке, ближе к Петровке. Надо в арку, возле которой некая скульптурная композия на гоголевкую тему стоит.

И да, главная особенность — Ерофеич там подают. Самогоний, то бишь.

— Так я ж так и делаю — а счастия всё нет.

— Не счастия же ради, а токмо от отсуствия иных развлечений и для успешной беседы в компании.

— Понял, да.

— Так что заходите, ежели что.

Извините, если кого обидел.

27 июня 2006

История про разговоры (СCXCI)

— Прикупил опят.

— Нет чтобы пойти, как истинно русский, в лес, набрать их там на замшелых пнях и поваленных деревьях, усесться потом на бревно и тяжело задуматься о судьбах родины. Потом напиться, заблудиться, долго блуждать, выйти через полгода к людям и спросить: "Как пройти в библиотеку?".

— Ха! Я всё это сделал именно по этому списку. А потом прикупил — чтобы материально помочь вольному землепашцу.

— Хм, землепашцы уже сеют грибы? Как глупое, злое и кратковременное, сыпящее свои бездумные споры и быстро возвращающееся в темень немой грибницы?

— И будет ли несжатая полоска этих грибов навевать вам мысли о пахаре?

— Конечно. Особенно сейчас, когда встаёт заря во мгле холодной, на грядках шум работ умолк.

— Около леса, как в сладкой постеле, впаться можно…

Извините, если кого обидел.

28 июня 2006

История про разговоры (СCXCIII)

— Однажды в Болонье мы с девушкой, имя которой не имеет тут значения, бродили меж старинных зданий: она осматривала достопримечательности, я искал в студенческих толпах Умберто Эко. Увы, был месяц июнь, и Эко, должно быть, отдыхал на Багамах. В конце концов мы с девушкой сели на скамейку в парке недалеко от вокзала. Рядом с нами множество детей внимали старику, который объяснял им, как играют в шахматы.

"Шиленцья!" — кричал он и призывал правильно ходить конем. Дети смотрели ему в рот. Было лето, тени от дерев падали на морды каменных химер, старик все рассказывал детям про шахматы. Нам с девушкой пора было уходить, мы бросили на Рай последний взгляд и вернулись на поезде в Римини. Я до сих пор думаю, что Болонья, парк и шахматный старик — часть той силы, что вечно намекает нам на возможность остаться в своем уме.

— С шахматами вообще очень странная история. Есть в России знаменитый шахматист — я к нему относился с некоторым подозрением с тех пор, как он написал работу о том, что Фоменко прав, а Христа распяли в Средневековье: «Поглядите, писал шахматист — на картины старых мастеров — там повсюду лежит снег, и вокруг креста рейтары, чернь мёрзнет в голландских равнинах». Всё придумано и история обглодана на несколько веков.

И вот потом одна девушка, имя которой тут тоже не имеет никакого значения, рассказала мне такую историю. Все в её семье, а это была большая разветвлённая семья старых правил, играли в шахматы. Но её отец при этом говорил, что умение играть в шахматы — это именно умение играть в шахматы. И всё — это не свойство мозга, не свойство решать логические задачи разных типов. «Даже аутисты умеют играть в шахматы», — заключал он.

Так что это не значит ровно ничего.

И шахматы такая же мистика, как концептуальное искусство — обществом ценность этого занятия должна приняться на веру. С тех пор мне иногда кажется, что шахматисты — это опасная секта шарлатанов. Что-то вроде гадателей на вокзалах. Есть ли, нет ли у них мистической силы — но, всё едино, надо поберечься.

— Шахматы подозрительны. Я давно заметил, что шахматы — единственный вид спорта, в котором можно пить, курить и даже пребывать в измененном состоянии