Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Царю-гороху, а благодаря революции и Советской власти — ничего. И, честно говоря, признавать мне это очень не хочется, вообще и в частности. В частности потому, что любимый вами и мной тоже, Гайдар, провалится тогда в какую-то пропасть. А признавать, вероятно, надо. Но во второй половине века у нас практически пустыня — я может быть и не права, но мне всегда так казалось, пара исключений погоды не делают. Но я вероятно не права, категорически. Однако же то, что сейчас, это бесплодие, — еще более все это подтверждает.

И, кстати, отложенное, и не сказанное по причине боязни ввязываться в дискуссию и неспособности аргументировать — я не согласна, что Бабель «национальный еврейский». Я все понимаю, да, на поверхности — но дело не в этом. По-моему.

— Про Бабеля я объясню, если вы перечитаете, то увидите, что я там это довольно хитро об этом сказал. Потому что Бабель видится читателю моего поколения (и предшествующему поколению) как абсолютно еврейский писатель. И нужды нет, что в его приёмах письма мало еврейского. От него пахнет еврейским колоритом, это густой настой одесских лавок и пыль степи, это смешение запаха, когда мальчик влетает на тачанке в своё родное местечко и начинает садить из пулемёта Хирама Максима по аптеке своего дяди. Пузырьки скачут по полкам, жидкости смешиваются, пахнет касторкой и лавандовым маслом.

Конечно, настоящий еврейский писатель — это какой-нибудь Жаботинский. Да только Жаботинский «не свой», у него другая Одесса и другая пыль. Его эти упомянутые поколения. А Бабель свой — у него тачанка, Максим, и дорога на Броды.

И вот спрашивают поколение: «Кто типичный еврейский писатель, которого вы любите, от которого вы узнали про еврейскую жизнь»? Мнётся поколение, а потом отвечает: «Шл… Шоло… Шлёмаз… Алимхан? Тьфу! Бабель, конечно»!

Вот что я и говорил.

— Ну, советские культурные ценности — это как дышло. Потому как никто ещё не договорился, что такое эти «советские культурные ценности». А насчёт списков Шиндлера есть такая проблема, которая меня тревожит (но отчасти тревожит, конечно). Дело в том, что есть у любого человеческого занятия срочность. Подошли сроки — пришла весна, отворяй ворота. Затопала ногами молодая шпана. Так и определены сроки для традиции чтения, и для традиционной литературы.

Так и тут, вторая половина XX века — пролегомены к нынешнему состоянию. Больной умирает не от китайского сабельного удара (кстати, как вы думаете, почему «сабельный» есть, а «шашечного» нет?) — а от долгой продолжительной болезни. Страна не зарыдает обо мне, но обо мне товарищи заплачут.

— Почему нет «шашечного» — не знаю. Я не знаю, есть ли разница между саблей и шашкой. Они же вроде обе «необоюдоострые»? Но от чего он умирает — понятно. То есть я не понимаю, и не могу объяснить, от чего — но понимаю, почему, как-то так.

Про сроки — имеет ли это отношение, то, что вы сказали, а я пытаюсь понять, к проблеме устаревания советской литературы? Мне вот в начале девяностых, или в середине, сказали, что «советская драматургия умерла». Я на стенку лезла несколько лет — и не понимаю, где ответ, и как её надо ставить — то есть у меня есть некоторые соображения, но расплывчатые. Так, как тогда ставили — видимо, уже невозможно. А это означает, что все равно умерла.

С другой стороны — если совсем далеко уходить от первоисточника (не по тексту, по стилю, что ли — именно по стилю, даже не по смыслу) — так она тоже умирает, и именно когда ее пытаются ставить, грубо говоря, «как раньше» — она начинает играть, пусть и не всеми красками. Делают же это иногда в институтах, когда это студенческая работа, не на зрителя — и удается. А на зрителя уже нельзя. Так вот означает ли это, что умерла советская литература — не первой половины, первая половина переживет, я не могу себе представить, что не переживет, это невозможно — а второй? Тот же Симонов, хотя бы — я со своим Симоновым всегда чувствовала себя полной дурой, то есть выглядела, на общем фоне, с Павлом Нилиным — меня как медведя собирались на цепи водить, показывать, а вот с Германом наоборот — находила отклик в самых неожиданных местах — потому что мужья моих подруг, технари, любили его с детства, и после свадьбы пытались насильно приучить к нему своих гуманитарных жен (очень смешно было, несколько раз рассказывали — хотя, как правило, мужья знали только позднего Германа).

А вот Богомолова и Быкова я не читала никогда, вообще никогда, ни строчки. Васильев в конечном итоге остается для меня автором повести «Жила-была Клавочка», а из Бакланова остается бок, который болел у прокурора, в «Карпухине» — я не представлю себя без этого бока, но ради этого одного невозможно, ведь будет, или уже есть всё. Не нам, ладно — следующим.

И что есть нынешнее состояние — окончательная ли это смерть? (В обозримом будущем, я имею ввиду, в необозримом — наш период эллинизма кому-нибудь пойдет в прок).

Тут кстати Кузнецов рыдал, недавно, по поводу товарищей — видели вы? Вообще, этот разговор про поколения применительно к персонажам становится для меня все интереснее и интереснее, по мере поступления информации. (Я же тут прочитала коллективное творчество, все думаю, как сформулировать — но не доформулировала еще)

— Насчёт гибели, так я куда более пессиместичен — куда там советская литература. Да и что такое «советская» — тут надо оговариваться. Булгаков — советская драматургия? Что касается Симонова — «Так будет» вполне кассовая мелодрама, добротная, хорошая, предвосхищающая очень многое в массовой культуре. Тем более, основы советской литературы до шестидесятых примерно годов, я считаю, были заложены ещё в Российской империи. И Большой стиль литературы — тоже.

Я говорю о гибели критерия литературности, вот о чём. То есть, о целом ворохе критериев, которые работали последние лет триста.

— Про Бабеля с Платоновым — я перечитала. Там такая получилась дискуссия — что действительно все нужно распечатывать и наизусть учить. И, конечно, мы так или иначе защищаем свои воспоминания, как бы ужасно это ни было.

Кстати, о воспоминаниях. Вы знаете, что был такой советский поэт Сергей Марков, 30-40-е годы? Вы его наверняка знаете по «Юконскому ворону», и прочим романам, которых я не читала, но то, что он стихи писал, это обычно никому не известно. Я его совершенно случайно обнаружила на полке в «Сеоветском писателе», да и то благодаря обложке (Владимир Медведев делал). Он очень