Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Но не я, конечно. У меня сейчас Золотухин поёт песню Высоцкого "Жили-были на море…" И я однова плачу. Не успел дописать, как Мирей Матьё рвёт душу. Может, так ей и надо, душе этой?

— "На замечание: Вы написали с ошибкой, ответствуй: Так всегда выглядит в моем написании".

Даниил Хармс

— Если я на каждую свою очепятку буду ссылаться на Хармса, Ювачёва, Стругацких и прочих Лемов, когда же я работать буду?

— С упоением. И — за бОльшие деньги.

— С упоением — да. Но про деньги, увольте. Ежели кто-либо в меня по этому поводу хоть когда-нибудь бросит камень, я тут же смогу взбрыкнуть не хуже Иисуса. Я даже не понял этого Вашего ударения. (В принципе, я и за малые деньги — не против, но никто же не предлагает.)

А ежели предложут — тут я буду вести себя классически. Но ведь никому этого не надо. Вот ведь…

Извините, если кого обидел.

22 июня 2006

История про разговоры (СCLXXVIII)

— Удачных маркетинговых ходов без последствий не бывает. Вот пример Лимонова: всё удалось. Дело в том, что Лимонов позёр — и в том, мире, где главное — поза, у него всё случилось. Можно помирать, чтобы не испортить биографию маразмом.

Тексты Лимонова имеют особое бытование, политическое, общественное и литературное — но во всех случаях похожее на воронку. Обыватель скользит по бокам воронки, натыкается на подробности, пропускает название, и неминуемо падает в старый роман «Это я, Эдичка». Но он продолжает падение, и натыкается в итоге на негритянский хуй. Этот хуй — главное, что остаётся у обывателя в голове от Лимонова.

Чтобы отчасти исправить это дело, была придумана Национал-большевистская партия и много всякого иного. Но это совсем другая история.

— Я к тому, что с такими понятиями Харитонов однозначно попадает не в большую литературу, а в ту модель большой литературы, которую умозрительно построил. В литературу, "о которой говорят", где ему Оксану Робски, искреннюю графоманку, по любому не одолеть. И никаких серьезных бонусов он не получит. Ну, подкрепит чуток свой имидж "политолога" — ух ты, он еще и книжки пишет художЕственные! — но качественного прорыва ждать не приходится.

— Ну, для меня "Большая Литература" — термин договорной и самостоятельного значения не имеет. Искренности Робски я проверить не могу, да и дело не в искренности. Дело, мне кажется, в том, что в наше время образ писателя — синтетический, и буковки в нём не главное. Или, по крайней мере, не всё. Писатель — это публичный человек, совершающий публичные акции — организующий митинги, ведущий программу в телевизоре, интересный, помимо текста ещё собственной болезнью, сексуальной ориентацией, боевым прошлым и разгульной личной жизнью. Хотим мы того или нет, спрос на писателя "с фишкой" всё равно больше, чем на "просто текст".

Поэтому опыт Харитонова вполне удачен — да и не он первый, собственно говоря.

— Напоминаю: я только что прикончил "Код Да Винчи". Вещь далека от идеала. Спрос на неё тебе известен. Браун знаменит какими-то выкрутасами? Гарипотырь, опять-таки. Примеров масса.

— Фишка не обязательно в политической позиции автора (вернее, не совсем в ней) — кстати, у Роулинг она есть: тётька, несчастная, муж объелся груш, бросил с детьми — хрясь! начала писать — весь мир в кармане.

Но внутри книг Брауна есть очень простой механизм — это спекуляция на конспирологии, которая вокруг нас, которую можно потрогать. Фишка ещё и в том, что он неполиткорректен к католицизму, который ощутимая часть культуры на Западе — не настолько, чтобы его реально отпиздили как Салмана Рушди, но настолько, чтобы все кардиналы заверещали. Это такая игра в оскорбление для PR.

И, опять же, это всё лежит за границей текста. Книга Брауна не потому так взрывным образом стала популярна, что там хорош язык или лихо закручен сюжет — а потому что там есть это панибратство со Святым писанием.

Точно так же есть много способов раскрутки, если мы даже не будем показываться на публике (Браун показывается) — достаточно того, что мы с тобой в качестве иллюстраций вклеим в книгу, как мы ебёмся с нашими любимыми. Это, может, это не Ньюман, но уверяю — слава будет. Причём из-за собственно книги. Но механизм её не литературный — вот в чём дело.

— Я предложил бы все-таки разделить "литературные" и "внелитературные" методики раскрутки текста. Но ты скажешь, что это неразделимо. Меня-то как раз в данном случае интересует сугубо литературный аспект: что имеет смысл вытворять с текстом, а что — нет. У меня вовсе нет этого вопроса " что имеет смысл" — всё имеет, только нужно сознавать задачу. Какова задача — такие и методы. В конце концов Герострата знают все, а кто построил тот храм Артемиды в Эфесе? Только нужно сознавать задачу.

— Вот я и говорю: Харитонов решает задачу, имеющую смысл только в умозрительно им выстроенной системе координат, слабо сцепленной с реальностью.

— Тут я не знаю. Ведь я с того начал, что честно оговорился — я не читал Михаила Харитонова. Мы обсуждаем некую модель — модель бытования текста, похожую на слоёный пирог. Вот слой, где буковки сцепляются в слова, а слова сцепляются в образы. А вот слой социально востребованных идей — как конспирология христианства у Брауна, обыденная мистика у Роулинг, ответ на "демократию кого над кем" (я предполагаю) у Харитонова. А вот следующий слой — личного поведения, писателя как шоумена.

Всё зависит от того, что мы хотим добиться — попасть ли в телевизор, заработать бабла или устроить ротацию тётенек в постели. Мне казалось, что стратегия Харитонова вполне сцеплена с реальностью — и фантастические рассказы — это факультатив для публициста и [потенциального] политика. То есть, сцепление буковок и ритмика слов не так важны, как публицистическая идея. (Но это я домысливаю). Тут вопрос, как обсуждать феномен — общий зачёт по очкам для каждого слоя, брать слои по отдельности, etc.

— Видишь ли, для меня интересен только один слой бытования текста — текст как психокорректирующая формула. Что делает текст с читателем. Как читатель сопротивляется (поддается) воздействию текста. Всё остальное, имхо, фигня полная. Все остальное я более-менее знаю-умею, для меня в этом нет волшебства, магии нет.

— Естественно, меня иногда бесят те, для кого текст несет сугубо подчиненную, служебную функцию. Да только в счастье Крошки Цахеса тоже была магия.

Извините, если кого обидел.

23 июня 2006

История про разговоры

— Если кто мне