Невидимая Россия - Василий Алексеев

Около маленькой деревянной церкви недалеко от Москвы, но не там, где пролегала трасса канала, остановилось три человека — Григорий, Катя и Павел. Николай пошел за священником, жившим за квартал от церкви.

— А что, он тоже властей поминает? — спросил Григорий с тревогой в голосе.

— Нет, не поминает, — улыбнулся Павел, — это свой человек, его Николай хорошо знает. Знаешь, и в СССР бывают чудеса: он официально с Сергием не порвал, но ни властей, ни самого митрополита не поминает. Почему-то до сих пор на воле!

— Добро, а то я этих полукрасных не люблю.

В конце улицы появилась высокая фигура Николая, рядом с ним шагал плотный бородатый мужчина в черном пальто.

— Давайте отойдем в сторону и дадим им пройти в храм — сами мы пройдем после, чтобы меньше обращать на себя внимания.

На белом снегу и беловатом зимнем небе храм выделялся четко, окруженный черными, как будто нарисованными карандашом на белой бумаге липами.

— Ну, пошли, батюшка с Николаем уже, наверное, в храме.

Дверь церкви была приоткрыта. Войдя, Павел запер ее на засов. Чистенький, опрятный храмик выглядел ласково и приветливо. Священник оказался человеком лет шестидесяти, моложавым, полным, с живыми смеющимися глазами и звонким чистым голосом.

— Вы уже, молодые люди, смотрите — никому… меня и так НКВД постоянно вызывает: не совершаю ли я тайные требы и таинства? А как их не совершать! Женятся, верно, не все, а что касается крестин, то думаю, нет ни одного русского коммуниста, у которого дети некрещеные! Тут даже анекдот появился: родился у партийца сын, ну, как полагается — октябрины. Назвали парня Кимом и будто бы успокоились. Только через несколько дней бабка с ним куда-то исчезла… Вернулась вечером. Мать беспокоится — где была? Я, говорит, его своей знакомой показывать носила — старушка у нее приятельница была больная, так сама прийти не могла. Ну, ладно, живут еще неделю. Через неделю мать с ним тоже куда-то съездила. А отец ходит грустный — его спервоначалу и мать и бабушка за октябрины пилили — что, говорят, это за имя такое Ким, вроде собачьего получается! Ходил, ходил да в свободный день и пошел сам с сыном гулять. Возвращается еще позднее, чем бабушка и мать, пьяный, веселый. Те к нему: где пропадал? А он кладет мальчишку на кровать, гордо так на всех смотрит и говорит: где был не скажу, а принес вам Ваську, чтобы его так теперь и звали. Тут бабушка и мать ахнули и признались: оказалось, что и они тоже потихоньку крестить носили. Хорошо еще, что все трое, не сговариваясь, Василием назвали. Вот какие теперь вещи случаются! — Глаза батюшки стали ласково плутовскими… — Как видите, нашему брату приходится тоже хитрить: ведь если детей коммунистов в книги записывать, отцы бояться будут — их за это из партии и со службы повыгоняют.

Словоохотливый батюшка принес венцы, облачился и начал служить, распевая сам звонким мелодичным голосом. Из-за облаков выглянуло солнце и осветило храм радостным серебристым светом. Григорий стоял, полный благоговейным, благодарным чувством к Творцу, показавшему ему дорогу спасения и веры в глухой северной тайге и теперь сведшего его с этой серьезной чистой девушкой.

Не сломят православия большевики! — думал стоящий за ним Павел. — Как невидимые северные родники, оно пробивается из самой русской земли…

Лучи солнца залили церковь. Катя, в белом простеньком платье, в скромной фате на голове, стояла молодая, серьезная, окруженная золотистым светом.

Пример заразителен. Зайдя к родителям Евгения, Павел застал только няню. Григорий поручил ему поддерживать связь с устроившимся в Туле в качестве механика Евгением.

— Ну, что нового?

Павел очень уважал старушку.

— Женюша-то наш — жениться собрался! — в тоне няни было разочарование и неудовольствие.

— Ну и хорошо — не век же ему холостым быть!

— Хорошо, то хорошо… — протянула няня.

— А на ком? — насторожился Павел.

— Еще до ареста вместе на лыжах ходили, а теперь вот в Туле встретились, — вздохнула няня, — так, девчонка советская… комсомолка… Валя Печкина.

— А может быть, хорошая?

Няня неодобрительно посмотрела на Павла и ушла на кухню.

Павел вышел на улицу. Надо навести о ней справки, — думал он, лавируя между прохожими. Толпа в Москве с каждым днем грубела и толкотня становилась всё тягостнее. — Надо пойти к Леночке, может быть, через нее и братьев удастся что-нибудь узнать.

Леночка переменила комнату на более маленькую, с одной стороны, чтобы избежать вселения, с другой стороны, чтобы переменить район и поселиться в доме, где жильцы ничего не знали о братьях.

Павел застал ее за книжкой: вернувшись со службы, она забиралась с ногами на диван и целыми вечерами читала. После лагеря Павел относился к ней, как к младшей сестре.

— Что читаешь? — спросил он, подсаживаясь на диван.

— Соловьева, Историю Государства Российского.

— Ого! — удивился Павел. — И тебе не скучно?

— Конечно, не скучно, — обиделась Леночка.

— Молодец. Слышала, что Евгений женится?

Глаза Леночки расширились от любопытства:

— На ком?

— Какая-то Валя Печкина. Евгеньева няня недовольна…

Любопытство сменилось на лице Леночки растерянностью и удивлением.

— Не может быть! — протянула она.

— А ты о ней что-нибудь слышала?

— Слышала, — ответила попрежнему растерянно Леночка.

— А ну-ка рассказывай!

— Я тебе расскажу всё, только ты дальше никому не передавай.

Леночка уставилась на Павла испуганными глазами.

— Не бойся. Я ведь спрашиваю не из любопытства, сама понимаешь…

— Конечно, понимаю. Видишь ли, за ней ухаживал Алеша — еще тогда… Она настоящая активистка, а главное… — Леночка замялась, — мы еще тогда думали, не она ли и посадила наших… Алеша сам виноват — поухаживал и бросил, а она прилипла и как-то нехорошо… — Лицо Леночки стало детски несчастным. — Я ничего определенного сказать не могу, но, знаешь, я вас всех люблю и за вас всегда беспокоюсь, — чувствую, что Валя человек опасный.

Павел задумался: по собственной матери он знал, насколько чуткими бывают любящие женщины. Конечно, у Леночки нет ни ума, ни жизненного опыта Веры Николаевны, но она действительно любит братьев, а особенно Алешу, и интуиция ее совпадает с интуицией умной няни.

Должно быть, дело серьезнее, чем показалось с первого взгляда, — анализировал Павел, шагая по улице, — чего она лезет в нашу среду! Конечно, и Алеша и Женя ребята интересные, но всё-таки надо держать ухо востро: может быть провокация? И у меня тоже с Ольгой Васильевной! — вдруг подумал Павел, — то чуть не закружила голову Владимиру, то со мной начинается нечто вроде романа… зря я с ней был так откровенен — нет ничего хуже, как распускать язык перед женщинами… Не может быть, чтобы и она оказалась агентом! Павел вспомнил скорбное, подавленное выражение серых глаз, когда он так резко заговорил о голоде на Украине, Но вслед за жалостью сейчас же поднялось возмущение. В тот момент, когда мы сидели в лагере, а миллионы русских людей умирали от голода, она, видите ли, отправилась в свадебное путешествие с мужем-коммунистом, в Крым, на средства рабоче-крестьянского государства, выжимаемые из тех же концлагерников и голодающих крестьян. Черные круги забегали в глазах Павла. Темные, безлюдные переулки Замоскворечья казались непроходимым лабиринтом: шагая в волнении, как попало, он заблудился, но продолжал идти, полный вихрем противоречивых чувств и мыслей. Одно было ясно: как и тогда, семь лет назад, провокация стала подползать, тихо крадучись, почти незаметно. Знакомый переулок… Да, это дом, в котором живет она. Как в авантюрном романе: трагическая судьба приводит меня к ее дому в трагическую минуту. Вот он, трехэтажный, серый, обыкновенный до пошлости, одно из безликих жилищ обезличенного города. Как все, и она тоже как все — обычная психология: женщине нужен уют, некоторый достаток, стало быть — не гонимый бездомный муж, а человек, идущий в ногу со временем, коммунист… хорошо, что не НКВД! У Павла не было ненависти даже к НКВД, но, одно дело относиться безразлично, холодно к посторонним людям, другое дело — человек близкий. Павел в первый раз подумал о возможности женитьбы на Ольге Васильевне. Что же, как дурак, стою перед ее домом? Павел повернулся и зашагал по переулку к трамваю. Погода испортилась, резкий морозный ветер бил в лицо острыми крупинками снега. Павел вспомнил Нату. Неужели и теперь иллюзия чего-то хорошего разбита действительностью? На остановке никого не было, трамвайные рельсы лежали холодные и пустые. Ветер гнал струйки снега по блестящим стальным желобкам. Очевидно, произошла какая-то авария и трамваи не ходили. Постояв минут пять, Павел пошел пешком. Улица была пустынная, мороз и вихрь разогнали прохожих. Павел шел, подгоняемый сзади холодными злыми порывами.