Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

заставляло многих женщин идти на подпольный аборт (его проводили повитухи в домашних условиях), принимать самодельные препараты или прибегать к детоубийству. Колоссальный дефицит врачей и больничных коек за пределами столиц также способствовал тому, что для крестьянок аборты оставались практически недоступными. И действительно, по наблюдениям Гернета, детоубийства чаще происходили в сельской местности именно по той причине, что сделать там аборт было крайне сложно [Гернет 1922а: 193][345].

Большевики особо подчеркивали, насколько важно просвещение женщин касательно альтернатив избавлению от ребенка в деле борьбы с детоубийствами. Именно из стремления дать женщинам более четкое понятие о благоприятствующей им советской социальной политике они делали упор на снисходительном отношении судов к детоубийцам, одновременно отмечая серьезность этого преступления и наличие альтернатив. И у большевиков, и у криминологов были все надежды на то, что алименты и легализация абортов приведут к снижению числа детоубийств, однако суть предпринятых ими действий и обстоятельства жизни переходного периода были таковы, что альтернативы не давали желаемого результата. Женщины регулярно обращались в суд за алиментами, однако из-за живучести дореволюционного отношения к незаконнорожденности и высокого уровня безработицы алименты не давали матерям-одиночкам достаточных средств к существованию и лишь способствовали тому, что они сами становились жертвами преступлений. Аналогичным образом ограничения легальных абортов означали, что, будучи эффективным методом контроля рождаемости для замужних женщин, безопасные аборты оставались вне досягаемости именно для тех слоев населения, где детоубийство было особенно распространено. Отсутствие у государства в 1920‑е годы необходимых ресурсов не позволяло ему взять на себя ответственность за нежеланных младенцев и заставляло перекладывать заботу о детях на родителей, которые по своим нуждам, способностям, убеждениям и мировоззрению часто весьма сильно отличались от большевистского идеала советских граждан. В итоге оказалось, что искоренить «пережитки прошлого» чрезвычайно сложно.

Детоубийство в городах

Образовательно-воспитательные меры переходного периода, судя по всему, оказались малоэффективными, поскольку криминологи продолжали отмечать рост числа детоубийств. Например, в одной только Московской губернии детоубийства составили 21% от всех дел об убийствах, рассматривавшихся в судах в 1926 году, а к 1927 году число их выросло до 28% [Шмидт 1928: 8][346]. Как отмечает психиатр Браиловский,

революция быта, проникшая отчасти и в толщу крестьянского населения, казалось бы, должна была оказать свое влияние в смысле уменьшения числа нежелающих родов «незаконного» ребенка. <…> Но реализация всех этих мечтаний не дала мало-мальски ощутительного снижения числа детоубийц [Браиловский 1929:70].

Пытаясь объяснить живучесть преступления, которое должно бы было отмереть после того, как население поняло суть политики советского государства, криминологи обнаружили, что детоубийство отказывается отмирать в сельской местности по причине давления старой дореволюционной крестьянской морали и в связи с отсталостью и невежеством сельских жительниц. Именно на этом открытии основывался их анализ: они проводили различие между крестьянами и рабочими; классово-обоснованные географические параметры стали первичным индикатором и объяснением детоубийства.

Однако к середине 1920‑х годов криминологи зафиксировали рост числа детоубийств в городах. До революции детоубийства на селе составляли около 90% от общего числа случаев [Змиев 1927: 90-91; Гернет 1911:143][347]. Маньковский приводит сведения, что в 1925 году 73,1% детоубийств пришлись на село и 26,9% — на города. К 1927 году сельские детоубийства составляли только 52,2% от общего числа, тогда как в городе цифра выросла до 47,8% [Маньковский 1928: 250-251][348]. Криминологи приписывали рост городских детоубийств притоку женщин из деревни, которые привозили в города свою отсталость и в новой обстановке оставались под влиянием традиционных взглядов[349]. Переселенцы в город часто становились домашней прислугой. Маньковский отмечает, что в пропорциональном отношении число сельских жительниц, осужденных за детоубийство, снизилось (с 62,3% в 1925‑м до 50% в 1927‑м), однако процент обвиненных, работавших домашней прислугой, вырос (с 13,2% в 1925‑м до 36,4% в 1927‑м) [Маньковский 1928: 252][350]. Более того, когда детоубийство совершалось в городах, в 65,5% случаев преступницами оказывались женщины, работавшие домашней прислугой. Маньковский полагал, что, поскольку эти женщины недавно перебрались в город, их все еще можно считать крестьянками, так что городские детоубийства, по сути, становились явственно «сельскими» преступлениями. Он заключает: «Рост [детоубийства] в городе идет за счет домашних работниц, т. е. за счет не коренного населения города, а пришлого — из деревни» [Маньковский 1928: 252][351].

У горожанок из числа прислуги были те же самые свойства, которые криминологи наблюдали у крестьянок-детоубийц. Они по большей части были бедны, необразованны, одиноки и молоды. Однако побуждением к детоубийству, как правило, становилось желание сохранить место, а не «стыд» незаконнорожденности или позор в глазах окружающих. В одном случае служанка П. сумела скрыть свою беременность от нанимателей и родила ночью одна в ванной. Взяв из кухни нож, П. изрубила тело младенца на мелкие куски и спустила его в унитаз. Ванную она тщательно вымыла, устранив все следы родов и своего преступления. На ее горе, фановая труба забилась, и водопроводчик обнаружил в ней части тела [Бычков 1929:25][352]. Для домашних работниц вроде П. рождение незаконного младенца, как правило, грозило увольнением — соответственно, на преступление их толкали прежде всего финансовые соображения. Маньковский отмечает, что если 60,2% всех обвиненных в детоубийстве действовали из стыда, среди служанок только 5,3% назвали стыд в качестве мотива. Он приходит к выводу, что в городе основной причиной этого преступления стала материальная нужда, тогда как в сельской местности позор играл куда более важную роль [Маньковский 1928: 257-258][353]. Хотя это заставляет предположить, что положение женщины кардинальным образом изменялось при переезде из села в город, криминологи просто приравнивали потребность домашней прислуги сохранить место к стыду селянок перед соседями. В обоих случаях первопричиной была беззаконная половая связь и стигма незаконнорожденности, в обоих случаях речь шла об «устаревшей» морали и о незнании советских законов, нацеленных на защиту интересов женщин.

Криминологи усматривали разницу между недавно переселившимися из деревни и городскими работницами. В отличие от крестьянок, пролетарки не совершали детоубийств, поскольку знали свои права в рамках Семейного кодекса, имели доступ к легальным абортам, сиротским заведениям и благотворительным организациям [Андреев 1928: 137-138]. По мнению криминологов, если работница совершала детоубийство, то только под давлением мужа или любовника. Действительно, согласно криминологической статистике, пролетарки совершали детоубийства в гораздо меньшем числе случаев, чем крестьянки и служанки. Если число детоубийств среди служанок выросло, то среди пролетарок оно снизилось от 11,3% от общего числа в 1925 году до всего лишь 9% в 1927‑м [Маньковский 1928: 252][354]. При том что на низкий уровень детоубийств среди фабричных работниц