Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

о женской отсталости крайне глубоко укоренилось в мировоззрении криминологов, но и о том, что реальной целью усилий государства по превращению русских людей в «советских» были гендерная дифференциация и построение иерархии, в которой мужчины оказались бы в центре революционной борьбы.

Горькая ирония представлений о женской преступности как «сельской» и, как следствие, о женщинах как отсталых заключается в том, что эти представления отрицают какое бы то ни было влияние борьбы за существование, которую криминалисты считали таким позитивным явлением. По сути, женщины раз за разом проявляли свою вовлеченность в борьбу за существование, совершая детоубийства, чтобы сохранить работу домашней прислуги или, в случае с самогонщицами, занимаясь производством и продажей самогона с целью дополнить свой доход — на это указывали сами криминологи. Кроме того, когда это соответствовало их потребностям и возможностям, женщины пользовались новыми социальными и семейными законами, принятыми большевиками — например, прибегая к аборту для регулирования состава семьи и требуя алименты с безответственных мужей и любовников. Однако криминологи в своем анализе как бы не замечали этих новых факторов, не усматривая в них принципиального разрыва с традиционными границами женской преступности. Если рассмотреть их статистику и аргументацию, подобное отсутствие перемен наводит на мысль, что революция, по сути, не дала женщинам никаких новых возможностей для равноправного взаимодействия с мужчинами в общественной жизни. Однако это же заставляет предположить, что женщины и мужчины воспринимали борьбу за существование и социалистические преобразования переходного периода кардинально различными способами, причем криминологи не распознавали этих способов при анализе женской преступности. Усматривая в отсутствии диверсификации внутри женской преступности не провал эмансипации и борьбы за равноправие, а признак сохранявшейся отсталости и примитивности женщин, криминологи связывали женскую преступность с сельской местностью и подкрепляли представления о женщинах как существах невежественных, отрезанных от общественной жизни, не обладающих достаточной сознательностью для того, чтобы наравне с мужчинами участвовать в жизни советского общества. Подобные объяснения женской преступности снимали с женщин ответственность за их действия, зачастую перекладывая вину на мужей и любовников. Все это подпитывало представление о женщинах как о существах слабых, нуждающихся в защите, жертвах жизненных обстоятельств и собственной половой принадлежности, то есть в советской уголовной юстиции сохранялось и даже усиливалось патриархальное отношение к женщинам.

Помещая ответственность за женскую преступность вне сферы контроля самих преступниц, криминологи 1920‑х годов прибегали в своих работах к риторике о прогрессе и отсталости, ставя женщин-правонарушительниц в подчиненное положение существ по сути своей «примитивных», скорее всего, неисправимых и уж точно не отвечающих за собственные действия. Такие представления сосуществовали с социалистическими идеалами равенства полов и при этом не шли вразрез с сутью большевистского проекта. Напротив, сохранение традиционных взглядов на женщин в рамках радикальной социалистической идеологии облегчило отказ от некоторых наиболее несостоятельных и нереализуемых общественных начинаний середины 1930‑х годов и стало основополагающим элементом общего процесса выработки общественных норм сталинского государства и создания «советского» социалистического общества.

Эпилог.

Судьбы советской криминологии

Заканчивая разговор о том, как своими толкованиями женской преступности криминологи способствовали трансформации раннесоветского общества, важно остановиться на судьбах криминологии в раннесталинскую эпоху. Направление, в котором криминология развивалась в течение переходного периода, совпадает с направлением развития других научных дисциплин, в особенности — общественных наук. Что касается криминологии, то, что обсуждение женской преступности в 1920‑е годы проходило на стыке социологического и биологического, и стало причиной уничтожения криминологии в начале 1930‑х годов. Два этих подхода наиболее органично сочетались в психиатрическом анализе отдельных преступников, каковой и оставался основной методологией исследования преступлений все 1920‑е, особенно в провинциальных криминологических кабинетах. Даже Государственный институт по изучению преступности и преступника в своих попытках создать централизованную «советскую» криминологию придерживался внутри своей институциональной структуры физиологической ориентации и психиатрического подхода к исследованию преступлений. Однако конец НЭПа, начало коллективизации в сельском хозяйстве и стремительная индустриализация — все это пришлось на сталинскую первую пятилетку — радикальным образом изменили положение дел в советских общественных науках: психиатрический подход стал политически неприемлемым. Подчеркивание роли коллектива и приверженность строгим социалистическим идеологическим принципам привели к широкомасштабной переоценке общественного и профессионального участия во всех сферах деятельности и повлекли за собой призывы к созданию более «советской» науки, особенно в области «гибридных» общественных наук, таких как общественная гигиена, евгеника и криминология — тех, где обществознание сочеталось с элементами биологии[361].

Кроме того, на изменение состава сотрудников и увольнение «буржуазных специалистов», считавшихся потенциальными вредителями, влияла и потребность назначить новые советские кадры на научные и административные должности[362]. Криминологи, как и специалисты в других областях знания, все чаще становились мишенью критики за «ошибки» в своей работе, за то, что они недостаточно задействуют в своих исследованиях принципы марксизма-ленинизма[363]. На первый план вышло новое поколение советских юристов, преимущественно — сотрудников Коммунистической академии[364]. Они провели чистку профессиональных рядов, обрушившись с критикой на более «индивидуалистически» ориентированных коллег, обвинив их в «неоломброзианстве», то есть в приверженности «антисоциологическим» и «индивидуалистическим» элементам криминально-антропологического подхода Ломброзо в трактовке преступности и ее причин. Под давлением обвинений в идеологических и методологических ошибках, большинство исследователей поспешно и добровольно свернули изучение причин преступности и мотивации преступников и вернулись в сферу своих изначальных дисциплин.

Нападки на криминологию открыла статья, опубликованная в выпуске юридического журнала Коммунистической академии «Революция права» за январь 1929 года С. Я. Булатовым, недавно закончившим Институт советского права и работавшим в Коммунистической академии в качестве научного сотрудника[365]. Булатов обвинял криминологов в целом и сотрудников Московского кабинета по изучению личности преступника и преступности в частности, в неоломброзианстве. Он утверждал, что, в особенности среди психиатров, изучающих преступность, сильна тенденция связывать преступление с расстройствами психики, а также сосредоточиваться на атавистических чертах — тем самым в советской криминологии сохраняются элементы теории Ломброзо. Булатов отмечал, что хотя указанные исследователи и объявили теорию Ломброзо антинаучной, однако в их исследованиях явно прослеживаются ломброзианские тенденции. Ошибка их, по мнению Булатова, состояла в том, что в преступлении они видели результат «психофизиологической неполноценности преступника». Физиологическая трактовка преступления делает упор на безумии или психической неадекватности преступника то есть общественное явление подается как медицинское. А вот подлинно марксистский подход, подчеркивал Булатов, должен прежде всего видеть в каждом преступнике представителя определенного класса — только таким образом можно дать преступнику верную характеристику [Булатов 1929: 53-54, 49, 57].

В ответ на критику криминологов со стороны Булатова в Институте советского строительства и права Коммунистической академии в марте 1929 года состоялся диспут по вопросу о научных методах