Правонарушительницы. Женская преступность и криминология в России (1880-1930) - Шэрон Ковальски

запрещавших аборты (за это действие наказывали так же, как и за детоубийство), с целью защитить здоровье женщин, оздоровить моральный климат и положить конец детоубийствам. Они считали, что легальные аборты — это необходимое зло, с их внедрением женщины перестанут обращаться к невежественным бабкам с их антисанитарией и к опасным домашним средствам, после приема которых многие попадали в больницы с отравлениями и осложнениями. По словам Гернета, жертвами неудачных абортов в 1913 году были 41,8% пациенток московских лечебниц, а в Санкт-Петербурге процент был даже выше [Гернет 1927: 13][334]. Более того, в конце XIX века, когда социалистические идеи получили широкую поддержку и вырос интерес к «женскому вопросу», споры о праве на аборт стали маркером общего положения женщин в российском обществе и их права распоряжаться собственным телом и делать самостоятельный выбор[335]. Хотя российские общественные деятели с прежней опаской относились к тому, чтобы ослабить социальный контроль над женщинами, некоторые из них, например, И. Б. Фукс, признавали, что женщинам необходимо дать право собственного выбора: «Женщина, одна она несет на себе все тяготы и страдания деторождения, всю сложность воспитания и развития ребенка, а потому ей одной должно быть предоставлено право решения вопроса относительно количества ее детей» [Фукс 1910: 21-22]. Фукс приходит к выводу, что «упраздение закона о плодоизгнании повлияет несомненно на уменьшение количества детоубийств» [Фукс 1910: 20].

Реформа законодательства об аборте стала одной из составляющих женской эмансипации, предпринятой большевиками, равно как и их борьбы с детоубийством. 18 ноября 1920 года Наркомюст сообщил о совершении «гигантского, революционно-смелого и глубого социально-справедливого шага», легализовав аборты и разрешив проведение этой процедуры, с согласия пациентки, врачом, в стационаре — была создана комиссия, которая рассматривала запросы на аборт [Генс 1927: 21-22; Гернет 1927: З][336]. Еще один декрет, от 3 ноября 1924 года, устанавливал иерархию, основанную на идеологических представлениях большевиков, которая определяла, кто имеет право на бесплатный легальный аборт. Приоритет отдавался работницам и женам рабочих, уже имеющим детей [Генс 1926: 22-23][337]. Статистика отказов показывает, что комиссия по абортам выносила решения, отталкиваясь от общественного положения просительницы. Цифры за 1925 год говорят о том, что в городах комиссии по абортам отказывали 16,2% одиноких женщин и только 6,8% замужних. В сельской местности отказы в аборте за государственный счет получили 15,4% одиноких женщин и 12,2% замужних. Более того, на вероятность, что женщине сделают аборт, сильно влияло то, сколько у нее уже есть детей. В аборте отказали 18,1% бездетных женщин, а среди тех, у кого было четверо или более детей, таких было только 5,4% (см. Таблицу 11) [Ф. 1927: 61-62][338]. Соответственно, в СССР аборт считался формой контроля рождаемости, прежде всего доступной для замужних женщин, у которых уже есть дети, а не средством, которое давало женщинам возможность делать собственный выбор[339]. Действительно, как отмечал юрист А. А. Пионтковский, согласно советским законам, (нелегальные) аборты считались преступлением против здоровья, при этом жертвой преступления считалась беременная (а не зародыш, как это было прописано в кодексах многих западных стран) [Пионтковский 1926: 62][340]. Соответственно, легализация абортов находилась в русле советского законодательного принципа защиты слабых от эксплуатации. Она давала некоторым женщинам шанс избавиться от нежеланных детей, в результате они не попадали в больницы и тюрьмы, однако законодательные ограничения на аборт и практические препятствия вели к тому, что новые правила не повлекли за собой масштабного изменения общественного положения женщин или искоренения детоубийств.

Таблица 11. Процент отказов в аборте в 1925 году

Источник: А. Е. Аборты в губернских городах, прочих городах и сельских местностях // Аборты в 1925 году. М.: Издание ЦСУ СССР, 1927. С. 61-62.

В политике касательно абортов присутствовал и классовый элемент, особенно в том, как криминологи сопоставляли аборты с детоубийствами. В одном из своих дореволюционных трудов Гернет отметил, что аборт — это средство высших классов против нежелательных беременностей, а женщины из рабочего класса прибегают к детоубийству. Если женщина из состоятельного класса не хочет рожать ребенка, она, по словам Гернета, «прибегает к шприцу и к разным внутренним средствам, чтобы произвести выкидыш, а представительницы неимущего населения совершают детоубийства»[341]. Он считал, что аборты за государственный счет ликвидируют это общественно-экономическое неравенство, поскольку альтернатива будет доступна и тем, кому она в противном случае не по средствам. Историк Л. Энгельштейн отмечает, что в XIX веке вопрос классовой принадлежности в дебатах по поводу абортов чаще вставал в связи с доступностью ресурсов, чем с дифференциацией доходов. Горожанки предпочитали прекращение беременности на ранних сроках, а крестьянки избавлялись от нежеланных детей уже после их рождения [Engeistein 1988: 355]. Советские криминологи отмечали аналогичное различие, подчеркивая, что аборт — это городское явление, тогда как «в русской деревне ищут себе выхода в детоубийстве» [Василевский 1924: 64][342], что отражает низкий культурный уровень сельских жителей. Действительно, даже когда селянки прибегали к аборту, ими двигали те же побуждения, которые заставляли их соседок совершать детоубийства. Как отметил один исследователь, и горожанки, и сельские жительницы шли на аборт по причине материальной нужды, однако для крестьянок гораздо более значимую роль играли стыд, страх и стремление скрыть беременность. Например, 66,4% женщин, сделавших аборт в больших городах, и 58,2% в сельской местности назвали в качестве основания материальное положение, только 1,6% абортов в городах обосновывались стремлением скрыть беременность, в сравнении с 7,3% в сельской местности [Ф. 1927: 55, 60][343]. Соответственно, аборт стал символом прогресса в городах, а детоубийство отражало в себе сохранявшуюся отсталость деревни.

При том что легализация абортов не ставила конкретной цели борьбы с детоубийствами, предполагалось, что в связи со схожестью условий, толкавших женщин на аборт и на детоубийство (равно как и с идентичностью. методов, применяемых для искоренения того и другого), аборты станут альтернативой для женщин, которые в противном случае убивали бы своих младенцев, — соответственно, число детоубийств снизится [Василевский 1924: 65; Змиев 1927: 89-96; Алявдин 1927: 96-97][344]. Однако легальные аборты оставались малодоступными, особенно для одиноких сельских жительниц. Приоритеты государственной комиссии по абортам не всегда распространялись на тот самый сегмент населения, который был особенно предрасположен к детоубийству. Более того, анализ числа абортов и действенности политики в отношении абортов напрямую исходил из политических приоритетов комиссии по абортам. Криминологи понимали, что детоубийство — это преступление, которое совершают бедные незамужние крестьянки, и все же право на легальный аборт прежде всего получали замужние работницы-горожанки. Это