Цена тишины - Ольга Устинова

На компьютере объявился вежливый отказ. Мой роман не будет опубликован на английском. Мой английский несовершенен. Мурлычу под нос песенку: «Путь далекий до Пикадили…» (лондонское издательство).

Были с Катюшей сегодня на выставке Эдварда Мунка в Met Breyer. С утра не ела не пила. Принимала закрепляющее, чтобы не зависеть от туалета. Приехала за два часа до оговоренного с Катюшей времени. Сидела в фойе, читала книжку. Очень волновалась как бы не попасть к закрытию.

Успели. Самое главное, ради чего люди туда идут толпой – знаменитая картина "The Scream". Но он был представлен только небольшой скромной литографией. Купили книжку – каталог, и там – фотография подлинника. Катюша фырчит: «Почему он тебе нравится?» Я говорю: Чувствую его боль». Она говорит: «Это не боль. Ему не надо было работать. Он не нуждался». Она вкалывает. И сейчас ей некогда писать свои эссе и стихи.

«Крик» – уникальная вещь. Стон человечества. Одинокая фигура на мосту – в ужасе. Крик идет из раскрытого бездонного рта. Руки хватают голову в отчаянии. Такой крик почти что слышно.

Уехали довольные.

Вот и все. Отметила ответ из издательства. Хорошо, что не ушла вниз. Почернела на физиономию. В растерянности. Что теперь? Стоит ли продолжать посылать рукописи? В том месте, где должно быть вдохновение – пустота. В ушах – слова дочери: «Ему просто было нечего делать. Ему не надо было работать» Таково признание у меня в семье. С тех пор как я «сломалась» на работе прошло двадцать восемь лет. Голоса и печень меня скоро прикончат.

Что же делать? Есть пять книжек и рассказы по журналам. Хочется публиковаться на английском. Кое-какие рассказы были приняты. Лиха беда начало.

На мосту я уже стояла. Еще задолго до того как познакомилась с Мунком. Именно в такой позе, заломив руки в ночь. В немом крике. Если бы не Катюша, прислонившаяся к моим дрожащим коленям, я бы бросилась вниз. Но как оставить ее одну на мосту? Прошло много лет. И вот, я познакомилась с Мунком. И Катюша вела меня на эту выставку. И презрительно о ней отозвалась. Моя жизнь наверно достойна ее презрения. Я больше не вкалываю. Прости меня, Катюша.

* * *

Видение:

Я раскачиваюсь на веревке в гостиной. Из одного угла, по диагонали, к другому. Меня нет. Я умерла. Закончилось мое мучение. Только вот ни одного крюка в моем доме нет. Жизнь как обязательство терпеть. Марина Цветаева, в преддверии смерти, в ответ на «как поживаете?»: «Ищу крюк». Обязательство. Кому я его давала? Мадонне в церкви. И опять иду к ней. Завтра воскресенье. Утренняя месса. Она обволокет меня. Она пригреет. Молча. Рассосется боль в сердце. Прости, Мадонна, за слабость. К кому мне еще обратиться? Конец света. Обратиться не к кому. Все молчат. Где мой крюк? Благословенный конец. Побег от боли. Прости. Ты выдержала. Я нет. Моя чувствительность к боли выше меня. Увидимся ли? Я недостойна. Что может спасти меня на этот раз? В доме нет ни одного гвоздя. Только приход ночи. Сон. Дождаться ночи. Принять таблетки. Убить предательское время. Оно безразлично ко мне. Убийца. Каждая минута убивает. Давно пришел конец. Остальное – видимость. Они сидят, замороженные, у телевизора. У них нет возражений. Кончится этот фильм придет другой ужас. Чем они дышат? Иллюзией. Мне и это не дано. На меня никто не обращает внимания. Я как не живая. Я и есть неживая. Бессмыслица. Я не думаю. Это – эмоция. Я живу от одной до другой. Эмоциолист. Так я себя обозначила. Я так пишу. Боже, какой идиотизм по телевизору.

Они дают мне энергию. Вот так вот, сидя расслабленно у телевизора. Я потребляю и нахожу в себе силы выдержать телевизор. Если они могут, я тоже наверное могу. Еще четыре часа до сна. По телевизору кроваво убивают друг друга. Они хохочут. Я не понимаю за что они там друг дружку убивают. Следующий фильм – о космонавтах.

Они живут в унисон с жизнью. Я – аутсайдер. После фильма Катюша сказала: «Мне оч-ч-чень понравилось», Все друг дружку переубивали с сочным удовольствием.

* * *

Воскресенье.

Была в церкви. Ушла тяжесть жизни. Ушла тяжесть творчества. Пришла легкость восприятия.

Согрешила. Опоздала к исповеданию и причастилась без оного. Зато стало весело. И легко и приятно. Грешить вообще легко и приятно. Но через какое-то время начинаешь мучиться чувством вины. Таково Христианство. Мы кругом виноваты. И если в семье играют на чувстве вины и страха Бога, тогда вообще ты обречен на лечение у психотерапевта. До старости. Большой перст папы или мамы аккомпонирует крикам: «Ты виноват». И ты убежден в этом, пока не освободишься чудом здравомыслия и молитвы. Когда умирать пора.

Одной молитвы мало. Нужен кто-то любимый, который повторит тебе сто раз: «Ты хорошая». Разубеждение. И человек расцветает напоследок.

* * *

Главное – чтобы никто не понял как мне удавлен-но-плохо по утрам. Я ощущаю как медленно-медленно падает уровень энергии в сосуде моего тела, приближаясь к земле под ногами. И когда он осушит мои пятки, я, пустая, рухну на диван, пустой как плохой орех и внутренне завою от душевной боли, ибо не может душа существовать в пустом порожнем теле. Идет процесс моего засыхания – болезненный приступ депрессии. Где найти мне святой воды глоток, смочить горящую внутренность Мой голод неутолим. Картинка шестого этажа – крыша, и мое распростертое тело, летящее вниз в последнем оставшемся мне движении к земле для спасительной встречи с ней. Конец мучению, или начало нового? Вот чего боюсь. Что конца нет.

* * *

Прочитала что написала. И стало мне легче. Энергетическое письмо. Моя собственная энергия меня лечит. Может, кому-нибудь пригодится, когда меня уже не станет. Скорее всего управление домами вывезет все мои вещи на городскую помойку. И едкая энергия мусора меня задушит. Я взмахну крылышками и улечу в новое существование. От меня не осталось следа.

Впрочем, три книжки осели в Публичной Библиотеке, остальное на Интернете. Утешение.

* * *

Я вдруг все поняла. После того, как улышала фразу: «Чем тебя теперь нашпиговать?»

Теперь ничто не имеет значения. Кто и как на меня смотрит. Кто что кому обо мне говорит. Любят меня или ненавидят.

Меня заряжали отрицательной энергией, и от меня хаотически летело на весь род людской. Правда настолько страшна, что я хожу как мертвая, потеряв реакцию на что-либо. Моя яростная мечта и надежда