Избранные труды. Том II - Олимпиад Соломонович Иоффе

не всякая, а лишь существенная угроза, объективно имеющая такое значение, что она признается способной при данных конкретных обстоятельствах понудить контрагента к совершению сделки. При этом, если угроза существенна, она опорочивает сделку даже при правомерном характере угрозы. Так, если одно лицо угрожает другому сообщить органам следствия о совершенном им преступлении и таким путем добивается заключения нужной угрожающем сделки, последняя будет признана недействительной, ибо, хотя угроза и является здесь правомерной, нельзя использовать ее для понуждения к сделке, заключить которую второй контрагент не желает. Единственное исключение из этого правила составляет случай, когда при помощи осуществления правомерной угрозы достигается тот же или аналогичный правовой результат, что при помощи сделки, совершаемой под влиянием угрозы. Так, если участник общей собственности (собственности, принадлежащей одновременно нескольким лицам) требует выдела своей доли под угрозой обращения в суд, то состоявшееся между ним и другими сособственниками соглашение о выделе нельзя впоследствии оспаривать со ссылкой на угрозу, так как и в случае осуществления угрозы предъявления иска выдел доли все равно был бы произведен судом.

Угроза, так же как обман и заблуждение, опорочивает сделку в качестве волевого акта. Однако, если при обмане и заблуждении происходит неправильное формирование внутренней воли, то при угрозе внутренняя воля, направленная на совершение данной сделки, вообще отсутствует. Тот, кто вступает в отношения по сделке под влиянием угрозы, не желает такие отношения устанавливать и, лишь уступая действию угрозы, идет на совершение сделки. Стало быть, при угрозе налицо голое волеизъявление, не только не соответствующее внутренней воле, но и вообще не выражающее ее. Именно это обстоятельство и обусловливает недействительность сделки, заключенной под влиянием угрозы.

Так, во время Великой Отечественной войны гр-ка Д., проживавшая в одном из районов Ленинградской области, оккупированных немецко-фашистскими захватчиками, под влиянием угрозы со стороны С. сообщить немецким властям о пребывании ее сына в партизанском отряде продала С. часть принадлежавшего ей жилого дома. Впоследствии С. умер, а часть дома, им приобретенная, перешла к его наследникам. В 1954 году Ленинградский областной суд, рассмотрев дело по иску Д. к наследникам С., признал договор купли-продажи дома недействительным, так как он был заключен под влиянием угрозы и восстановил право собственности Д. на жилое строение в целом.

Насилие отличается от угрозы по способу понуждения к совершению сделки. При угрозе применяется психическое, а при насилии – физическое принуждение (избиение, истязание и т. п.). Поэтому если угроза поражает внутреннюю волю, но не затрагивает волеизъявления, то при насилии фактически нет даже и волеизъявления, а имеется лишь его внешняя видимость, ибо лицо, совершающее сделку под влиянием насилия, по существу целиком становится орудием чужой воли. Поскольку же при насилии отсутствует не только воля, но и волеизъявление, соответствующее действие вообще нельзя считать волевым актом, а потому и сделка, совершенная таким способом, признается недействительной.

В современных условиях почти не встречаются сделки, заключенные под влиянием насилия. Но если судам и пришлось бы с ними столкнуться, то лишь в связи с уголовно наказуемым деянием, ибо те виды насилия, которые могли бы быть применены для понуждения к совершению сделки, относятся к разряду преступных действий и должны влечь за собой применение к виновному лицу наряду с гражданско-правовыми санкциями мер уголовной ответственности.

Сделки, совершенные под влиянием стечения тяжелых обстоятельств, характеризуются тем, что, во-первых, они заключаются на крайне невыгодных условиях для одного из контрагентов, во-вторых, последний соглашается совершить сделку на таких условиях вследствие стечения тяжелых обстоятельств, в-третьих, это состояние используется вторым контрагентом при совершении сделки и определении ее условий. Достаточно отсутствия хотя бы одного из перечисленных моментов, чтобы сделку нельзя было признать недействительной. Если кто-либо ввиду стечения тяжелых обстоятельств продает пусть и нужную ему вещь, но по ее фактической стоимости, или если вещь продается по крайне заниженной цене, но не вследствие стечения тяжелых для продавца обстоятельств, сделка не опорочивается. Сделка не будет порочной и в том случае, когда она хотя и совершается на невыгодных для одного из контрагентов условиях при стечении тяжелых обстоятельств, но второй контрагент не знает об этом и не использует указанного состояния для совершения сделки.

В отношении таких сделок нельзя сказать, что они совершаются при отсутствии какой бы то ни было внутренней воли, как это происходит при совершении сделки под влиянием угрозы или насилия. Но формирование воли в этих случаях отличается также от формирования воли при обмане и заблуждении. Обман и заблуждение исключают осознание контрагентом пороков его воли. Напротив, в сделках данной категории этот факт осознается, но тем не менее контрагент идет на совершение сделки. Таким образом, порочная воля занимает здесь своеобразное промежуточное положение между полным отсутствием внутренней воли и ее неправильным формированием. Это и служит основанием для признания таких сделок недействительными.

Последнюю разновидность сделок, страдающих пороками воли, составляют сделки, совершенные вследствие злонамеренного соглашения представителя одной стороны с другой стороной.

Так, Р., уезжая в длительную заграничную командировку, поручил К., если представится такая возможность, произвести обмен комнаты Р. площадью 42 кв. м. на две комнаты такого же или большего метража. Для совершения этой операции Р. выдал К. соответствующую доверенность. Воспользовавшись данным ему поручением, К. обменял комнату Р. на две комнаты своей двоюродной сестры, хотя последние имели ряд существенных недостатков, о которых знал и сам К. и его сестра. Впоследствии этот договор по иску Р. был признан недействительным, как заключенный в результате злонамеренного соглашения его представителя с другим контрагентом.

Из приведенного примера видно, что рассматриваемые сделки страдают тремя дефектами: во-первых, представитель совершает волеизъявление, не соответствующее воле представляемого; во-вторых, об этом несоответствии знает контрагент, вступающий с представляемым в правоотношение посредством представителя; в-третьих, представитель и контрагент входят в сговор, ставящий своей целью обеспечение их интересов за счет интересов представляемого. Все эти обстоятельства, вместе взятые, и делают такого рода сделки недействительными.

Мы познакомились со всеми разновидностями сделок, которые признаются действующим законодательством недействительными как сделки, страдающие пороками воли. Иногда недействительность таких сделок обусловливается пороками внутренней воли, а иногда дефектностью волеизъявления. Попытаемся теперь поставить и разрешить вопрос: какому из двух моментов – воле или волеизъявлению – отдает предпочтение советский законодатель, определяя условия действительности сделки как волевого юридического акта?

В сделках, совершенных под влиянием обмана, угрозы, насилия, стечения тяжелых обстоятельств, а также в сделках, заключение которых обусловливается злонамеренным соглашением представителя одной стороны с другой стороной, предпочтение закона явно на стороне внутренней воли. Но здесь это легко объяснимо, так как во всех перечисленных случаях порочность внутренней воли не только известна второму контрагенту, но и обычно составляет следствие совершаемых им неправомерных, недозволенных поступков. Поэтому такие сделки ни в какой мере не могут служить показателем для определения позиции, которую советский закон занимает по интересующему нас вопросу. Какой бы позиции закон ни придерживался – отдавал ли бы он предпочтение внутренней воле или волеизъявлению, – сделки, заключенные под влиянием обмана, угрозы, насилия и т. п., так или иначе признавались бы им недействительными.

Совсем иное положение занимают сделки, заключенные под влиянием заблуждения, когда участник сделки добросовестно воспринимает волеизъявление второго контрагента так, как оно было выражено, нисколько не подозревая, что за ним скрывается неправильно сформировавшаяся внутренняя воля. Только нормирование таких сделок позволяет установить, исходит ли советский закон из принципа внутренней воли или из принципа волеизъявления.

Этот, казалось бы, сугубо теоретический вопрос имеет существенное практическое значение, ибо от того или иного его разрешения зависят и определенные правила, которые должны применяться в советском гражданском обороте. Совершая сделку, участники оборота должны знать, на что им следует ориентироваться – на волеизъявления их контрагентов или на внутреннюю волю последних? Могут ли они быть уверены в том, что раз волеизъявление выражено, заключенная сделка будет иметь юридическую силу, хотя бы впоследствии и обнаружилось несоответствие волеизъявления внутренней воле? Или, наоборот, заключив сделку, они должны опасаться возможности ее аннулирования вторым контрагентом путем доказывания несовпадения волеизъявления с внутренней волей?

Представляется, что советский закон не отдает предпочтения ни внутренней воле, ни волеизъявлению, а исходит из их единства в нормировании сделки как волевого юридического акта. В самом деле, когда заблуждение несущественно, сделка признается действительной, так как в этом случае единство воли и волеизъявления не нарушается, а подвергается лишь некоторым колебаниям. Когда же заблуждение существенно, единство внутренней воли и волеизъявления парализуется, а потому сделка признается недействительной. Но это не означает, что при существенном заблуждении предпочтение закона на стороне внутренней воли, а волеизъявление вовсе не принимается им во внимание. Дело в том,